Врачебная тайна

«Альянс — мой супруг, а вы — мои дети». Она повторяла эту фразу так часто, что суть собранных воедино слов со временем растворилась, оставив за собой лишь слабый звук без смыслов и значений. Есть что-то необыкновенное и символичное в поддержании одной-единственной жизни того, кто спасает их ежедневно тысячами. Прямо сейчас её коллеги из Альянса неистово бились над разработкой вакцин, в отчаянии опускали руки, понимая, что они не всесильны, засыпали прямо на ходу, перевязывая ночами одного пациента за другим, наконец, рисковали под пулями, вытаскивая на себе раненых пехотинцев. Она же, Карин Чаквас, сидит в тёплом комфортабельном кабинете самого продвинутого корабля Альянса под командованием человека, одно лишь существование которого вершит судьбы десятков рас. Вальяжно, раскинувшись в мягком удобном кресле на колёсиках, окидывая взглядом самое современное оборудование и инструменты, которые только можно было достать, и возвращаясь к запотевшему винному бокалу, наполненному доверху. Она делает приличный глоток и бросает расфокусированный взгляд на окна: мимо её корпуса ходят взад-вперёд люди, но Чаквас смотрит сквозь них. Она всегда была склонна считать себя некапризным человеком. Для минимальной планки счастья ей хватало лишь одного — просто быть. Лучшее из возможных пожеланий, когда имеешь такую прозаичную потребность — жить и впитывать жизнь во всех её красках: блеклых и насыщенных. Падения, подъёмы, болезнь и здравие — абсолютно нормальные и неизбежные качели. Но почему-то во многих людях была заключена модель того, что хорошее — нормально, а плохое необходимо скрывать ото всех, в особенности от самого себя. Если учёба в университете запомнилась ей вспышкой, то нынешняя служба, несмотря на относительную внешнюю безмятежность, резвилась, как молнии в катушке Тесла, без устали. В то время как лишь мертвенное свечение медотсека свидетельствовало об активности внутри его стен, в душе у доктора неустанно шла война. Не с внутренним «я» и не с противниками извне, но с самим своим пребыванием в мире. Она боялась расслабиться даже на минуту, ей всё время чудилось, что стоит пошатнуться, пусть и не будучи главной картой, но стоящей у основания, как все те, кто безропотно ей доверился, рассыпятся в пыль, словно их никогда и не существовало. Она устало улыбается, чтобы сбросить надоевшее, циркулирующее по кругу наваждение, и не отрывая глаз от отражения в зеркале, моет руки. Карин мало в чём души не чает, но мыло она просто обожает. По долгу профессии приходится мыть руки очень часто, и обычно для медиков это лишь машинальная рутина, одна из галочек, которые нельзя проигнорировать, но Чаквас видела в этом двухминутном действии целый ритуал, награждающий её чистотой и невероятным ароматом, преследующим в течение всего дня. Доктор возвращается на своё рабочее место и пытается вновь обратиться к бумажкам —тщетно. Буквы плывут перед глазами, хочется сложить все документы в трубочку, затем пополам и начать медленно разрезать их ножницами, наслаждаясь звуком смыкающихся лезвий и хрустом листов. Быть абсолютно внутри и абсолютно вне — Карин никогда не приходилось обозначать себе девизов, но если бы её попросили, она несомненно обратилась бы к этой мысли. Всегда понимать ценность момента, его содержание. Она привыкла чётко устанавливать границы своего комфорта, и ощущала себя именно там, где должна быть, а если появлялись сомнения — без колебаний тут же собирала вещи и уходила. Ей импонировало постоянство. Привычный уклад, вполне определенный алгоритм: встать рано утром, выпить воды, почистить зубы, сделать несколько упражнений из йоги, позавтракать, прочитать несколько страниц из значимой на тот момент времени книги и приступить к работе. Не менее привычной: раны, ушибы, переломы, сотрясения, растяжения — экипаж «Нормандии» не отличался чрезмерной бережливостью. В конце концов у них была она, неизменная Карин, которая всегда придёт на помощь, потому что иначе и быть не может. Ведь Карин — лучшая в своём роде. Не как специалист, не как военный и не как доктор. Но как врач, способный не просто внушить, что «всё будет хорошо», но и убедить всех в этом самим фактом своего нахождения в кресле, да так, чтобы это ни для кого не было вопросом вероятности. Так почему же ей с недавних пор стала невыносима эта ноша? В какой момент всё пошло не так, и когда она упустила образование абсцесса, которому даже нет названия? В её возрасте не принято признавать опустошённость. Не праздную, с вектором, нацеленным на поиск нового себя, а наполненную, как космос. Который весь испещрён частицами, но при этом не воплощает собой ничего. Что-то в ней определенно поменялось. И это был не зудящий рассудок червячок, а вполне себе здоровая махина, изъедающая его каждый Божий день, издевающаяся, но не лишающая сил и мотивации, что на самом деле лишь прибавляло щепотку насмешливого отношения к ней. Бесконечное понимание бездны собственных сомнений не рассеивало их. Беседы с капитаном, лучше которого и пожелать нельзя было, расслабляли, а вино делало своё дело, но нельзя было избавиться от того, что является частью тебя, обволакивая каждую клеточку, как вторая кожа. Однажды Шепард, будучи самым частым гостем её мини-клиники, спросила: «Что в вашей специальности самое сложное?» Чаквас не могла похвастаться красноречием, но всё, что было связано с медициной, отчеканивала как по учебнику. «Не привязывайтесь к своим пациентам слишком крепко — это прямой путь к профессиональному выгоранию». То были первые слова, услышанные от преподавателя, курирующего подготовку военно-полевых хирургов Альянса, и они мгновенно высеклись на подкорке. Всякий раз, когда Карин хотела размозжить голову несоблюдающего её указаний солдата, или напротив, проявляла излишнюю заботу по причине неосязаемых симпатий, борясь с желанием обнять и прижаться к телу, она одёргивала себя, делала глубокий вдох и повторяла ту фразу, как мантру. Ещё она помнила побелевшее лицо того самого преподавателя, когда он держал за руку умирающую от потери крови после очередной орбитальной бомбардировки разведчицу. В последние минуты жизни та лишь качала головой и бессвязно бормотала неясные просьбы. А он просто смотрел, не в силах ей помочь, и этот пустой, уводящий за собой в пропасть взгляд оставил глубокий след в душе Карин. В тот момент она твёрдо решила — если ей когда-нибудь придётся так смотреть на пациента — значит, всё кончено. Она снова встаёт, прохаживается по комнате и направляется в туалет, стараясь ни на кого не смотреть. Карин достаёт из кармана кипенно-белого халата освежающую пластинку, жуёт немного, сплёвывает мятную пену в раковину и медленно поднимает взгляд. Небольшое прямоугольное зеркало в общей душевой отражает осунувшееся лицо, тёмные круги под глазами и углубившиеся морщины. Она хмурится, порицая себя за нездоровый сон, умывается и растирает лицо пушистым полотенцем. Щёки особенно бледные, а седин непростительно много, словно она денно и нощно сторожит окопы, а не нежится в чистом кабинете под уютное гудение двигателя. Карин очерчивает линию подбородка пальцами, надавливает на скулы, на лоб, за ушами, массирует веки и виски, пытаясь этими маленькими мануальными хитростями добавить хоть какой-то живости и румянца. Она ещё раз внимательно себя осматривает. Глаза, наконец, начинают поблёскивать, кровь приливает к коже, а тяжёлые мысли на время отступают. Благородство, энтузиазм, готовность к самопожертвованию, героизм и даже храбрость, местами граничащая с глупостью, — всё это восхищало её в членах команды, но вместе с тем повышало шансы на их гибель. Шепард собрала под своим крылом лучших из лучших, и она не была исключением. Ей нельзя сломаться. Не ради себя, но ради спасения горячих голов. Она не выбирала эту жизнь. Но ни за что не променяла бы её на другую. Ведь в конце концов самое главное в любой работе — не терять человечность. Для Чаквас это значит лишь одно — пора задвинуть бутылку Совиньон Блан куда подальше и вернуться к заполнению формуляров. Её ребята летят в опасное место. С ними может произойти что угодно. Единственное неслучайное звено в этой цепочке: её скальпель, ясность ума и врачебная хватка.