Проповедник

Сколько себя помню, мои родители вращались в сомнительном кругу людей, верующих не в бога, а в самого обычного человека, главного целителя нашей деревни, который проповедовал в богом забытом заброшенном здании, когда-то служившим церковью, расположенном у опушки леса, вдали от жилых домов. Что меня удивляло — сознание взрослых, разумных людей будто было затуманено, они вкладывали больше половины своих кровно заработанных денег в эту бесполезную общину, веря, что так до них снизойдет благодать, поклонялись сумасшедшему деду-проповеднику, боготворили его, молили излечить от разных болезней, хотя от этих его, так громко называемых, ритуалов, было толку как от козла молока. Каждую ночь пятницы, значительная часть взрослых людей деревни толпой уходилa в старую церковь, на проповедь, как они объясняли — ночью-то? — а если кто-то отказывался идти, старик сыпал угрозами и проклятиями, обещая мучительную смерть всей семьи в течение нескольких лет. Что там происходило в стенах старого здания никому не было известно, лишь однажды, я услышала от мальчиков-одноклассников, что оттуда слышали женские крики, будто кого-то мучительно убивали. Среди подростков также ходили слухи, что каждые несколько лет из деревни пропадали юные девушки, достигшие совершеннолетия, поговаривали, что их принесли в жертву богам, дабы укрепить жизненную энергию и целительные способности старого проповедника. Лекаря боялись все жители села до дрожи в коленях, от взрослых до детей, поговаривали, что в это мире он живет тысячелетиями — полный бред, обычный высохший старик семидесяти лет, возомнивший себя богом. Я видела его вживую лишь раз, когда заболела моя младшая сестренка — он приходил к нам домой и шаманил над ней, хотя она всего-то нуждалась в жаропонижающем лекарстве. Я запомнила его взгляд на всю жизнь, глаза черные-черные, пробирающие до самых костей, хищный, вот-вот сожрет с потрохами. Уходя из нашего дома, он спросил у меня только одну вещь своим скрипучим, пугающим голосом: — Сколько тебе лет, девочка моя? — 16. Он оставил после себя дурное впечатление, я была сильно напугана, моя детская неокрепшая психика приняла на себя весь удар — старик стал приходить ко мне во сне. Я видела один и тот же сон в течение двух лет. Вокруг кромешная темнота, я не могу двигаться, сердце стучит как сумасшедшее, где-то в глотке, я вся в потная, голая, с раздвинутыми ногами лежу на спине, все тело горит огнем, надо мной нависает чья-то тень, он кричит мне что-то, я не могу разобрать слов, нахожусь будто в толстом слое вакуума, внизу живота все скручивается в узел, я кричу, мне страшно, очень жарко, и хорошо, настолько, что я слышу свои крики, приглушенные, как будто издалека, взгляд расфокусированный, тень начинает душить меня, я не могу дышать, чувствую, как что-то двигается между ног, так приятно, что больно, ноги заходятся в судороге, я не перестаю кричать, пытаюсь вырваться из цепкой хватки, урвать глоточек воздуха, утопаю в острых ощущениях, мне одновременно хочется и не хочется, чтобы это заканчивалось, движения внизу становятся все резче, мои крики все громче, будто пространство сужается в один атом, ком напряжения взрывается, заставляя меня взвыть, растекаясь горячей лавой между ног… Я чувствую успокаивающий поцелуй на вспотевшем лбу… Сон всегда одинаково заканчивается. Поцелуем в лоб и моим оргазмом в реальности. Просыпаюсь вся в поту, сипло дышу, как будто меня кто-то и вправду душил. Чувствую, как внизу все сжимается и сокращается, закатываю глаза от пережитого удовольствия, крепко сжимаю одеяло между ног, начиная тереться, стараясь урвать еще немного приятных ощущении. Один и тот же сон в течение двух лет… Я понимаю, что со мной что-то не так, когда впервые начинаю грубо тереть себе промежность, одним пальцем входя во влажное узкое отверстие, представляя морщинистую руку старика-целителя между своих ног. Тело прошило тысячами иголок удовольствия, я не контролировала свое тело, мышцы живота и промежности судорожно сокращались, заставляя меня дергаться всем телом и закатывать глаза от первого сильного экстаза. Это случилось после того, как я впервые увидела его во сне. Тень был им. Тогда я и начала изучать свое тело. *** Целый день я хвостом ходила за задумчивой мамой, спрашивая, что же она подарит на мое совершеннолетие, ведь онo наступает уже совсем скоро, в полночь. Родители были не в настроении, чтобы меня поздравлять, напоили нас с сестрой ромашковым чаем и отправили спать пораньше. Что опять случилось? Я ждала своего совершеннолетия, чтобы стать свободной птицей, вырваться из этой нищеты, покинуть деревню с ополоумевшими людьми, помешанных на сумасшедшем проповеднике, мечтала о жизни в мегаполисе, где живут образованные и современные люди, мечтала жить, а не существовать. Осталось совсем чуть-чуть… *** Снова этот сон. Кромешная темнота, кто-то нависает надо мной, от резкого запаха каких-то вонючих трав у меня слезятся глаза, я вся потная и голая, лежу на спине, с широко раздвинутыми ногами, низ живота полыхает огнем, грудь болит так сильно, будто ее сжали в тиски, чувствую сильную хватку на шее, слышу тяжелое дыхание над собой. Когда же закончится этот мучительный сон? Я как будто в дурмане, не могу сосредоточить свой взгляд на чем-то одном, глаза тяжело закрываются, воздуха катастрофически мало, впервые так явно чувствую чьи-то пальцы внизу, грубо натирающие чувствительный комочек нервов, вырывая из меня грудные стоны, нажим на бугорок становится сильнее, чувствую, как в скользкую плоть врывается палец, второй — продолжает массировать точку удовольствия, я не в силах пошевелиться, начинаю понимать, что это уже точно не сон — таких реалистичных снов не бывает, беззвучно плачу, разрываюсь между сильнейшими ощущениями — мне так хорошо, внутренними мышцами сжимаю уже два пальца, силой врывающиеся в нежную глубину, и так страшно от тени без лица и голоса. — Кто в-вы? — дрожащим голосом спрашиваю я, все еще ощущая чужие пальцы в себе. Тень поднимает голову, максимально приближает ко мне свое лицо, глаза, привыкшие к темноте отчетливо видят пугающую улыбку — я узнаю это сморщенное лицо и длинную бороду до груди, черные-черные глаза, в которых таится зло, паника накрывает головой, крик застревает где-то в глотке, когда целитель влажным языком очерчивает путь от моей беззащитной шеи до уха, проникает языком в ушную раковину, кончиком толкаясь в дырочку в такт толчкам внизу. — Дааа, девочка моя, вот так, сожми мои пальцы крепче, — шепчет он в ухо своим противно скрипучим голосом, — Как я ждал этого дня, когда ты будешь в ясном сознании, отзывчиво сжимать меня своей дырочкой, не просто лежать в бреду, хотя, мне было и так хорошо, теперь стало только лучше. Тебе хорошо от моих пальцев, моя маленькая? Слышишь, этот звук? Как хлюпает твоя дырочка, когда я вонзаюсь в нее пальцами? Твое лоно истекает соками любви, скоро ты забудешь о страхе, забудешь и отдашься страсти, отдашься мне, душой и телом… Ты так хорошо принимаешь уже два пальца, а когда-то я не мог даже один засунуть, ты была очень тугой. Твоя дырочка привыкает ко мне, смотри, как послушно расступаются нежные стенки, как всасывают в себя мои пальцы, они так и умоляют о большем, хотят всосать в себя нечто большое, твердое и горячее, крепко сжать его, массировать, не выпускать от плена… — Это сон… — шепчу я, крепко зажмурившись, — Это все сон. — Ты не представляешь, какими чувствительными бывают юные девственницы, я заходился слюнями каждый месяц, когда твои родители поили тебя отваром и в дурмане приносили мне, лишь бы их младшенькая доченька не хворала. Они пожертвовали тобой ради нее, — самодовольным голосом говорит он, языком все также насилуя ухо, пальцы все глубже продолжают вонзаться в меня, отчего я крупно дрожу, — Ты принадлежишь мне! Я еле сдерживал себя, чтобы не погрузиться в твое узкое лоно, договоренность с твоим отцом не позволяла мне овладеть тобой полностью, я мог лишь наслаждаться маленькими шалостями, как сейчас… С каждым его словом, я заходилась в рыданиях пуще прежнего, чем он и наслаждался, с хлюпаньем вгоняя пальцы внутрь меня до самых костяшек. — Как ты прекрасна, когда плачешь, роза моя. — он по отечески целует меня в лоб, прямо как во сне, свободной рукой освобождает мои истерзанные соски от тисков, накрывая теплым ртом один из них, он посасывает твердую горошинку, покусывает, тянет зубами, от чего я отчаянно стону. — Даааа, девочка моя, такой реакции я и ждал от тебя, чтобы ты как настоящая женщина скулила и стонала подо мной. С мерзким смехом, он припадает ртом ко второму соску, с усердием посасывает, дует на него, заставляя твердеть и набухать, вытаскивает влажные пальцы из меня, и сжимает первый сосок, дергает его в стороны, выкручивает, зубами сильно прихватывает нежную плоть, я кричу, чтобы он перестал так делать, на что он смеется и сжимает зубы еще сильнее. — Нравится? Не притворяйся, что нет, девочка. Когда я так делаю, — с чавкающими звуками, он интенсивнее посасывает горошинку, — ты чувствуешь горячий прилив между ног? Чувствуешь, как толчками из тебя вытекает смазка? Я откровенно рыдаю, когда он влажным языком спускается к животу, достигает пупка и упорно толкается языком в ямочку, посылая мурашки по всему телу. — Я бы и в эту дырочку потыкался головкой, тебе хорошо, когда я языком работаю в ямочке? Такой терпкий вкус на языке остается. — продолжает делиться ощущениями этот псих, пытаясь языком достать глубже, куда уж глубже? Он двумя руками массирует мою грудь, пока язык вовсю орудует в ямочке, сжимает между пальцев соски, комментирует каждое свое действие. Пожар между ног разгорается с новой силой от подвижного языка старика в пуповине, приятная тяжесть опускается вниз, все страхи отодвигаются на второй план, он дразнит меня, не спускается вниз, все возится у пупка, стимулируя чувствительные соски. — Почему я не могу двигаться? — Из-за иголок, что я поставил на важные точки в твоем теле, чтобы ты мне не мешала и с удовольствием насаживалась на мой член. Чувствуешь острое желание здесь, под капюшончиком? Я иголкой управляю твоим возбуждением, маленькая. Головка твоего клитора раздулась до такого состояния, что вот-вот взорвется от напряжения, — он пальцем берет немного смазки из моего текущего лона и круговыми движениями совсем легонько массирует клитор, с усмешкой наблюдая за моими закатанными глазами. — Пожалуй я уберу иголку с таза, чтобы нижняя часть твоего тела не была парализована, будет безумно приятно наблюдать, как ты сама будешь нанизываться на мой член, умолять о большем… — он легко убирает торчащую из бока иголку и бросает в сторону. Я чувствую, что могу шевелить нижней частью тела, тогда как верхняя так и остается не подвижной, сама не замечаю, как начинаю двигать тазом, навстречу руке старика, пытаясь урвать крупинки удовольствия, что он дарит мне легким массажем. — Маленькая, хочешь, чтобы я пощекотал твой набухший бугорок своим языком, как это делал с сосками? — он сжимает пальцами многострадальные соски, бессознательно заставляя сжиматься меня везде. — Какая чувствительная, твои дырочки судорожно ищут, что бы сжать внутри, может, дадим им на растерзание мой язык? Скажи это, девочка! — голос становится безжизненным, когда он не получает от меня нужной реакции. Пальцы вновь смыкаются на моем горле, не давая мне ни единого глотка воздуха. — Ты знала, что от сильной асфиксии, твои дырки сжимаются как проклятые? Это твое умение нам пригодится в ближайшем будущем. — О-отп-пустите! — хриплю я, беспорядочно дергая ногами, голова вот-вот взорвется. Опять чувствую как два пальца грубо врываются в меня, сразу двигаясь в бешеном темпе, глаза закатываются то ли от скорой смерти, то ли от накатившего сумасшедшего удовольствия. — Хочешь, чтобы я отлизал тебе пизду? — во весь голос орет старик, — Хочешь, чтобы я оттрахал твое текущее отверстие своим языком? Хочешь, чтобы я выебал твои дырки? Хочешь? — он продолжает орать, разбрызгивая мое лицо слюной. — Отвечай, шлюха! Я хриплю, держусь из последних сил в сознании, еле как выговариваю охрипшим голосом: — Хочу. Старик резко убирает руку с моего горла, я судорожно хватаю воздух открытым ртом, закашливаюсь, пока он с неприличным хлюпом вытаскивает пальцы из меня, и несколько раз сильно шлепает по промежности, спрашивая: — И стоило так упираться? Все равно никуда не денешься, я выдеру тебя во все дырки так, что ходить не сможешь, паршивка. — он злым взглядом смотрит сначала на меня, а после изумленно — на мои распахнутые бедра, что дергаются в судороге, — Ты кончила? — Да… — Прав я был, от удушья ты кончаешь хорошо, и мышцы твои хорошо работают при этом славно. Привыкай к этому! Что ж, хорош болтать, приступим к делу! Он хватает меня за ноги, тянет к себе, открывая доступ к полыхающей промежности. Старый извращенец водит носом по нежной коже, втягивает носом воздух и спрашивает: — Интересно, ты и на вкус такая сладкая? Лекарь, как пиявка, присасывается к моему чувствительному клитору, очень чувствительному, ведь я только-только кончила, пальцами больно выкручивая соски, как делал это раньше. Храни, Господь, язык этого старика, заставившего меня визжать как резаную. Он громко причмокивает, посасывает, сильно сжимает набухшую плоть между голыми деснами… У него нет зубов, боже, я улетаю от сокрушительного наслаждения, от того, как он водит деснами по горошинке, подвижным кончиком языка тревожа, воспаленный от чрезмерных ласк, головку клитора. — Не устану восхищаться им, он такой большой у тебя, с крупной головкой, когда он возбуждается и поднимается, напоминает самый настоящий член, — грязь изо рта старика льется рекой, он с чавканьем посасывает этот самый член, маленьким огурцом, размером с толстый человеческий палец, трахая мою дырочку. Да, не ослышались, он прервался на секунду и притащил откуда-то огурец с шипами, который с хлюпаньем вбивался в мое текущее лоно. — Ммммаааааахххххх, — я уже не стесняясь стонала в голос, не в силах сдерживаться от получаемого наслаждения. Соски были снова сжаты в супер сильные тиски, старик уточнил, что это самые обычные зажимы для белья, я умирала от боли каждый раз, когда этот ублюдок со смехом дергал зажимы, заставляя меня охать от боли. Старик агрессивно сильно посасывает головку клитора, в сумасшедшем темпе продолжая долбить меня огурцом. — Ааааааааххх, аааааахххххх, даааа, еще, ааааахххх, еще, пожалуйста! — я ору от переполняющих меня чувств, чувствую его язык в самом эпицентре огня, умоляю, чтобы он не прекращал. — Аааааааааах, я сейчас… Аааааааахххххх. Я кончаю с громким воем, тазом продолжая насаживаться на огурец, в то время как старик не перестает теребить горошинку языком. От того, насколько мне хорошо, из глаз льются слезы, я реально вою так, будто меня режут без наркоза, а этот ублюдок все также посасывает сверхчувствительный клитор, испытывая садистский кайф от моих судорожно вздрагивающих бедер. Старик смеется в голос, он доволен тем, что сломал меня, заставил умолять о продолжении, кричать, выть и визжать. — Пора тебе стать женщиной, девочка моя! Сердце пропускает удар от страха. Глаза, уже давно привыкшие к темноте, с опаской следят за тем, как он вытаскивает из свободных штанов огромный стоящий член. Он привычно раздвигает мои ноги, водит крупной головкой по моей промежности, собирает влагу, сосредотачивается на массаже клитора, возбуждая меня снова, тыкается головкой в истекающее лоно, с ухмылкой наблюдая за моими испуганными глазами. — Боишься? — Он большой, мне страшно. — честно признаюсь я, чувствуя, как он головкой давит вновь возбужденный клитор. — Правильно что страшно, — скалится он, — От твоего страха я такой твердый. Я раздеру твою дырку до крови, порву, ты будешь плакать и умолять меня о пощаде. Старик поднимает мои бедра и силой насаживает меня на колом стоящий член, прорывая девственную плеву, втискиваясь еще глубже в приятную узость, что мягкими стенками тесно обволакивает его естество. Благодаря долгим прелюдиям, я обильно текла и мне не было так больно, как он рассчитывал. Даже наоборот, приятно, от наполненности, до краев, стенки вагины пульсировали также, как и твердый член внутри, не давший привыкнуть к своему размеру и несдержанно таранивший меня на полной скорости. — Какая же узкая горячая пизда, — с наслаждением выдыхает старик, с оскалом наблюдая за моим изменившимся от удовольствия лицом, — Нравится папин член, девочка? Нравится, как я раздолбал твою дырку до крови? Сделал женщиной. Нравится? Как он и говорил, я отбросив все смущение, начинаю тазом двигаться навстречу его сильным толчкам, пытаясь не выпускать из себя, так приятно распирающий меня, член, растирающий изнутри, приятно массирующий мои стенки. — Глубже… Ааааххххх, даааа, ещеее, сильнее, аааахххххх, аааахххххх. — Нравится, как я растягиваю твою похотливую дырку, мокрощелка? Твои крики — услада для моих ушей. Что, понравилось быть нанизанной на член папы? Как ты течешь, бля, как самая настоящая шлюха, нравится глубже? — он несколько грубо шлепает меня по груди, вырывая из груди очередной крик. — Отвечай, блять! — Оооохххх, даааа, еще, еще… — Глубже хочешь? Я теряю голову, безумно крутя бедрами, крики не стихают, становятся все громче и пронзительнее… — Аххххх, сильнее, жестче, папочка… Старик вбивается в меня остервенело, в какой-то момент он вспоминает о том, что меня необходимо душить, чтобы я крепко сжимала его член в себе — не жалея силы, и он с маньячным оскалом лишает меня кислорода. — Сжимайся давай, сучка, вот так вот, массируй папин член, оооо дааааа, как ты хорошо работаешь своей жаждущей дыркой, мразь похотливая, хочешь еще? — орет он, теряя контроль над собой, и совершая особенно глубокие толчки. — Хочешь? На, получай, сука, вот тебе! Вот! Он видит мое, исказившееся от дикого удовольствия, лицо, пошло приоткрывшийся рот, закатившиеся от кайфа глаза, как изо рта губ течет слюна, весь мой вид откровенно затраханный срывает ему крышу и начинается самая настоящая ебля. Он безжалостно долбится в меня на предельной скорости, я перехожу на ультразвук от остроты удовольствия, лежу тряпичной куклой, сжимая его член изо всех сил, насаживаюсь, пытаюсь урвать хоть немного воздуха, ору, ору, ору, пробуждая в нем самое настоящее животное. — Аааааахххх, дааааа, еще сильнее, даааааа, кончаааааааююю. — бедра сводит судорогой, я сжимаю его пульсирующий член, кричу от кайфа и без сил расслабленно откидываюсь, чувствуя как он с громким хлюпом вытаскивает из меня член и кончает на мой, раздраженный его паховыми волосками, клитор, головкой размазывая свое семя и лениво массируя его. — Славно поработала сегодня твоя дырка, девочка моя, а теперь поспи, завтра пятница, тебе предстоит многое узнать. Чувствую горячие губы на лбу и проваливаюсь в спасительный сон.