Убейте меня!

Юнги был прекрасен. Сказать вам, что я удачлив, всё равно что ничего не сказать. Я не был удачливым, нет. Был благословённым судьбой! В сущности, мне кажется, что слова скудны и, что бы ни сказал, я не сумею описать, каким образом я себя чувствовал. Как можно описать его гладкую смуглую кожу, блестящие волосы и тёмные глаза? Сможете ли вы их себе представить так, как их себе представлял я, и, даже если сможете, поймёте ли вы чувства, которые мною владели? Наверняка поймёте… но только сейчас, пока я не продолжил. Любовь, скажете вы и вздохнёте с тоской, снисходительно или даже завистливо. И это будет нормальной, доброжелательной реакцией. Но только на мгновение, пока я не произнес следующих нескольких слов: Юнги был роботом. Прожили мы вместе одиннадцать месяцев. Вот, вижу ваши лица — тень презрения скользит по ним. Вы не позволили бы себе выразить его прямо, но оно там, точно, как тень от крыла птицы, парящей над поверхностью серого озера. Да, Юнги был моим любовником. Последним из многих. Не боюсь это заявить. Он был прекрасен. Помню время, когда я был мальчиком и люди говорили маме, что её сын станет красавцем. Я не знал, что это означало. Разве были красивы мои изящные губы, правильный нос и длинные белокурые волосы? Я так и не смог понять этого. Начал разглядывать себя слишком поздно, наверняка после того, как мне исполнились шестнадцать лет, когда большинство моих ровесников вполне выяснили всё для себя. Моим первым зеркалом было огромное трёхстворчатое зеркало в роскошной комнате моей матери. О ней я могу сказать наверняка — она была красива. Я любил стоять возле и смотреть на неё, пока она расчёсывала свои длинные пепельные пряди, так похожие на мои, её изящный профиль, нежную шею, её изысканные, не тронутые тяжёлой физической работой руки, которыми она вынимала заколки из своих волос, игру искусственного освещения на её бледных плечах. Это было моё первое столкновение с красотой. Затаив дыхание, я мог наблюдать за ней часами, пока она не поворачивалась и улыбка не озаряла её лицо; щедрая, без остатка отдаваемая улыбка, которой, увы, я не унаследовал. Она посматривала на меня и шептала моё имя так нежно, как только умела: Малыш Чимин~и… Но всё-таки моим первым зеркалом был не трильяж, в который смотрела на себя моя мать. В первый раз я на самом деле увидел себя в глазах мужчин, с которыми встречался. Как можно это описать? Вздрагивание их ресниц, желание, восхищение — всё то, что в первый раз заставило меня почувствовать себя настоящим. Увидев себя в их глазах, я осознал, что действительно существую. Прежде я не имел ясного представления о себе; было что-то, врывающееся в моё размеренное существование, пьяный свет, растворяющийся в тени земной жизни. Много времени прошло, пока я привык к своему телу и только восемнадцатилетним научился пользоваться им, не ощущая его тяжести, как будто перепрыгивание с одной жизни на другую не оставило во мне горький вкус правды, который мне следовало бы забыть; как будто вопреки запретам я всё ещё берёг вспоминание о своем эфирном состоянии, в которое хотел вернуться… Да, я смотрел в их глаза и видел себя — настоящего. Молодого. Без них я был бы просто древней сущностью в оболочке цветка, ожидающего воды или увядания. А они возвращали мне образ. Молодые женщины тоже возвращали мне его. Часами я мог рассматривать глянцевые модные журналы, но не потому что хотел выглядеть как модели на их страницах, а потому что эти девушки, в большинстве своём мои ровесницы, напоминали мне о том, что я молод. Я видел их и осознавал, что это правда. Я лишился девственности, когда мне исполнилось двадцать лет. Слишком старомодно для нашего мира, в котором парни начинали жить самостоятельно с шестнадцати. Я сделал это, когда решил, что вполне готов, с ясным осознанием ответственности за свои поступки. Не было очень хорошо и закончилось слишком быстро, чтобы понять случившееся, но тогда это не имело значения — я был влюблён. Ему было семнадцать. Расстались мы из-за одной лжи, о которой сейчас я не хочу говорить. Как будто что-то оборвалось во мне. Восхищение, с которым он смотрел на меня, блеск его глаз, лёгкий румянец, проступающий на его щеках, когда я шутил неуместно. Тогда я понял, что внешность просто маска и не более того. Внешние признаки говорили мне, что он влюблён, но правда была стара как мир — я ему нравился ровно настолько, насколько нравились ему мои предшественники, и на самом деле он не любил меня. Следующих своих любовников почти не помню. Всё что запомнил — это моё зачаровывающее отражение в их глазах, снова и снова; каждый раз я искал что-нибудь — загадку для себя самого, ответа на которую не находил. Я видел только жесты, более или менее лишённые свежести. Когда мне исполнилось двадцать пять, я уже мог написать книгу о трюках, которые мужчины используют, чтобы соблазнить мальчишку. Я начинал разговор и заранее знал, чем он закончится. Предсказуемость. Таковы дети нового времени — ужасно предсказуемые, но всё ещё способные испытывать восхищение. Не суета вела меня, а единственное желание почувствовать себя реальным. Избежать этой участи, которая бесстрастно преследовала меня даже в самые интимные моменты, которая наблюдала и оценивала, убивая опьянение всем новым; холодная безмолвная тень познания, нависшая над моей кроватью, когда я занимался сексом, заставлявшая смотреть на себя со стороны, тогда как мне нужно было забыться… Юнги появился в моей жизни немногим более одиннадцати месяцев назад. Знаю, что вы спросите: разве я был настолько извращён, чтобы нанять робота с мыслью сделать его своим любовником? Робот! Как некрасиво это звучит! Вначале мысль принять машину в своём доме пугала меня. Но я поступил так, как поступали довольно многие мои подруги — эти щеголихи, эти красивые куклы с мозгами курицы. Ты должен попробовать, Чимин, увещевали они меня, тебе непременно надо взять одну такую игрушку. Она не для продажи, разумеется, но, если подпишешь договор о найме, она практически будет твоей на вечные времена. Чертовски долго эти машины выдерживают. А самое хорошее, что непрерывно учатся. Не могут думать, но помнят твои привычки, и со временем их обслуживание становится всё более совершенным. У тебя будет твой утренний кофе точно такой крепкий и сладкий, как ты любишь, и ни кристаллика сахара более. Газета, твоя кровать, ванная… только подумай! Стоит дорого, но сэкономишь намного больше, потому что роботы не питаются и не нуждаются в выходных, а вместо того чтобы спать, работают… Мысль отталкивала меня. Наверняка потому, что это напоминало мне о рабстве, о котором я читал в электронных учебниках по истории Земли… и наверняка потому, что боялся допустить к себе что-то, так похожее на человека. Если бы это была просто машина, я не колебался бы: моё любопытство уже было довольно сильным благодаря бесконечной рекламе в газетах и на телевидении. Но машины так похожи на людей! Я вполне осознал это, когда Юнги пришёл ко мне домой. Было что-то в прекрасной гладкости его кожи, что-то нечеловеческое, что меня тревожило. Однако он был спокойным и учтивым, таким, каким каждому роботу приходилось быть. Я знал, что он не мог меня ранить, но всё-таки что-то меня угнетало. Я пыталась себе внушить, что он просто машина. Бесшумный и гибкий, он был человеком из плоти и крови; я понял, что воспринимаю его таким образом, когда поймал себя на мысли, что стараюсь не перегружать его работой и задаю ему нормальные человеческие вопросы. Какие? Я спрашивал о мелочах: как он себя чувствует, устал ли он, нравится ли ему мой дом. Знаю, что звучит глупо, но я просто не мог заставить себя воспринимать его как мебель — так мои подруги относились к своим механическим слугам. Постепенно он превратился в друга. Когда в первый раз изменились мои чувства? Не знаю. Произошло ли это в тот же момент, когда я порезался и он схватил мою руку, смотря на неё с выражением, я могу поклясться, сочувствия? Или когда я пожаловался, что устал, и он на руках отнёс меня в уже приготовленную роскошную тёплую ванну? Когда утром он раздвигал занавески, чтобы позволить осеннему солнцу прикоснуться ко всем уголкам, а мой любимый завтрак ожидал меня в кровати? Как мог бы я описать всё это? Мне надо говорить годами… Прошли месяцы. Появилась разница. Вначале она не была слишком заметна, но потом эта моя часть, такая бесстрастная, как будто изваянная из гладкого камня, начала её замечать. Мужчины в моей жизни. Их жесты. Отсутствие любви, сочувствия. Всегда спешащие, не замечающие, равнодушные. Настаивающие, чтобы я выслушивал их проблемы. Любовники, удовлетворяющие меня, но в первую очередь удовлетворяющие своё эго. Не допускающие, чтобы я встал с кровати без оргазма, лишь потому, что образ хорошего любовника требовал от пассива остаться довольным. Я начал делиться, а Юнги слушал меня, и это было началом. Постепенно я осознал, что спешу вернуться домой, только чтобы увидеть его, сидящего в кресле в гостиной, углублённого в свою книгу. Что я мог сделать для него? Ощущал ли он мир таким образом, каким ощущал его я? Я начал носить ему книги — единственное, что имело смысл для него. Часами я обходил книжные магазины. Сначала покупал ему техническую и историческую литературу, но потом, пристыженный сам собой, начал дарить ему книги по психологии. Он читал с удовольствием. Скоро вся квартира наполнилась книгами. И в один день… три или четыре месяца назад, я оставил на столике в гостиной книгу о сексе. Не знаю, на что я надеялся, но у меня не хватило мужества отдать её ему в руки. Я обманывал себя, что делаю это из чистого любопытства. Как психологический эксперимент. Но книга была потрясающе подробной, полной цветных иллюстраций. Как я и предполагал, Юнги задал мне некоторые вопросы. Был замечательный вечер. Ясно помню каждую деталь. Бледный свет бра, тихую музыку — Ингви Иохан Малмстейн и Чешский филармонический оркестр, очень старая, но волшебная музыка, со вкусом чего-то неиспытанного. Она вплеталась в меня, ползла по моим венам. Овладевшие мною чувства были одновременно так жестоки и так прекрасны, что мне показалось, что закричу. Свет танцевал в моём бокале, и в этот момент я увидел его, приближающегося ко мне. Испугался. Подумал, что он прикоснётся ко мне, но он оставался неподвижным. Смотрел на меня. «Чимин, вам хорошо?» — и протянул руку к моему лицу… Я закричал. Бокал разбился об пол, и вино разлетелось брызгами по кафелю, как кровь. В то мгновение я в самом деле поверил, что это кровь! Закричал, а потом заплакал. Плакал долго, так стыдился себя! Когда наконец я поднял голову, Юнги смотрел на меня, а его лицо — и это было самое замечательное — выражало сочувствие. Я поднялся и обнял его. Это тело было неподатливым, но прикосновение к его коже было совсем человеческим. Вижу ваши лица и знаю, что вы думаете. Что я был испуган и поэтому плакал. О нет, поверьте мне. Был страх, но он ослабел. Я заплакал потому, что знал, что сделаю. «Юнги, — сказал я, — не смотри так на меня. Не могу это выносить, понимаешь?» «Я ранил вас? Простите…» «Нет-нет, но перестань! О, как я хочу, чтобы ты перестал быть таким невыносимо заботливым и красивым! Если бы ты только мог… о, если бы ты мог…» «Что?» — мягко спросил он. «Быть меньше человеком!» Я застонал и дёрнул его к себе. Он не сопротивлялся. «Юнги, я… Это странно, не знаю… Наверное, я сумашедший, но как, ради бога, мне бороться с этим?» Тогда он сделал что-то странное. Поднял руки, будто колебался, как поступить, и потом соединил их за моей спиной. Пытался обнять меня совсем по-человечески! Так, как наверняка видел в фильмах, которые смотрел ночью. Я снова заплакал. Потом всё теряется… Помню отдельные моменты… Его пальцы, проникающие в моё тело, — я показал ему, как это делать. Его язык, совсем как человеческий, но нечеловеческий на вкус. Последующее удовольствие… Да, конечно, я заслуживаю, чтобы вы смотрели так на меня. Наверное, останусь в истории робототехники как первый парень, обольстивший робота. Вы об этом даже не узнали бы, дураки! Что вы вообще понимаете? Вижу это, это написано на ваших лицах — для вас я просто интересный экземпляр для наблюдений, но запомните, что вам скажу: пока мир такой, какой он есть, никто из вас не сможет уходить из дома спокойно, оставляя свою одинокую супругу в компании тех, чья единственная цель служить, чтобы сделать вас счастливыми! Но вас не это интересует, не так ли? Смутились… Чувствую это. Пытаетесь выглядеть холодно, но уже спрашиваете себя: теперь?., когда?., а если уже?.. Скажу вам то, что вас пугает. Да, Юнги оказался вполне способным на секс. Может быть, мне надо благодарить компанию-производителя, какая только ирония! В этом католическом мире они постарались сделать его как настоящего человека, ни одной детали не забыли! А роботы учатся… Мне всё равно, что скажете, извращён ли я или нет. Когда-нибудь будет понято и это — секс можно найти везде, но только он недостаточен. Всё просто, не так ли? И мы делали бы это всегда, потому что роботы не изнашиваются, в отличие от людей. Я постарел бы, но Юнги не заметил бы этого, потому что его единственная миссия — делать меня счастливым. Был ли он сам счастлив? Мне хочется в это верить, потому что иногда я ощущал что-то еле заметное, какое-то трепетание глубоко в его схемах, это невозможно объяснить, но всё-таки можно было почувствовать. Какое счастье, господи! Какое счастье! Последние месяцы были волшебными. Мои знакомые сказали, что я расцвел, и никогда не было столько мужчин, чьи взгляды были устремлены на меня… Однако они меня не волновали. Я стал реальным. Не знаю почему и как. Но впервые в жизни я не искал себя в глазах других. Восхищение было просто восхищением, а зеркала дома я завесил тюлем. Кроме одного. Большого трехстворчатого зеркала, оставшегося от моей матери, в него я смотрел на себя и Юнги, стоящего возле меня. До того дня, когда всё закончилось. Как я был наивен. Счастье сделало меня неосторожным… Но вы историю знаете, не так ли? Конечно, знаете. Мы занимались сексом в последний раз… Его волосы блестели в приглушённом красном свете спальни, я впервые не видел своё тело со стороны. Не помню, что случилось после этого, помню только, что никогда прежде я подобного удовольствия не испытывал. Они сказали, что я кричал… Правда ли? Какова правда? Только этот отрывок бумаги, вырезка из газеты… Правда ли то, что там написали?! Почему, почему вы отобрали у меня Юнги? Вина не его, а моя! Моя! Слышите, только моя! Не убивайте его! Убейте меня!!! «…Был спасён своим другом, 36-летним Ким Намджуном, который выстрелил прямой наводкой в робота. Через минуту, наверное под воздействием пережитого шока, Пак Чимин бросился со второго этажа. Вследствие падения мужчина со сломанными ребрами, но без угрозы для жизни доставлен в психиатрическое отделение больницы Сент-Джордж, где восстанавливается». «…Запись, извлечённая из позитронного мозга робота Н-110-23-ТК, показывает, что речь идёт о нападении из-за ревности к потенциальной мишени — двадцатишестилетнему Пак Чимину. В пользу этого утверждения говорит последняя зарегистрированная реплика мужчины: „Убирайся вон с моего пути, человекообразная дрянь! Никакая сука не может предпочитать кучу старого железа мне!“ Можно утверждать с той или иной долей уверенности, что машина прострелена после того, как попробовала закрыть телом своего владельца. Поведение Н-110-23-ТК впредь поставит новые вопросы перед своими создателями». «…Совет компании решил изъять с рынка всех роботов серии Н, принимая во внимание безопасность их владельцев, и запустить в производство новое поколение роботов без отличительных половых признаков».