Определённый уровень доверия

Монотонное заполнение однотипных бумажек из раза в раз становилось совершенно механической работой. Отчёты о физическом состоянии и здоровье требовали с верхушки, а Людвигу из раза в раз приходилось выкручиваться: в отчётах зачастую менялись, разве что, только формулировки, ибо Респаун во многом упрощал жизнь. Медосмотры он, конечно, проводил исправно, и вне раундов никто не умирал. Бесполезным это занятие так же назвать нельзя было: всё же, один раз только из-за этого и удалось выявить сбой в работе Респауна, и страшно было бы думать, что произошло бы, если бы это не выяснилось и ситуация ухудшилась... Поэтому Людвиг, скрипя зубами и изредка бросая тихие ругательства на родном немецком, продолжал заполнение восьми однотипных отчётов. С девятым проблем не было. Хоть седьмой по счету наёмник никогда не приходил на медосмотры, но за пару дней до него пропадал, а возвращался с уже заполненной карточкой: "Переписывай, Док, что нужно, а я пошел". Решать очередные практические проблемы или нет – не важно. Подобное недоверие к Людвигу как к специалисту было достаточно... Неприятно, так сказать. Если выражаться уж совершенно мягко. Когда и в этот день неожиданно хлопнула дверь, Людвиг ожидал, что на стол перед ним в очередной раз упадёт небольшая папка и прозвучит очередная дежурная фраза, но... Прошла минута, две. Медик, наконец-то, поднял взгляд приблизительно туда, где обычно стоял инженер во время таких визитов (перед столом, то есть), и, не завидев его там, забегал глазами по помещению. И увидев Конагера сидящим на кушетке удивлённо приподнял брови. Так тот ещё и отказался от своего комбинезона, оставшись только в брюках и рубашке. Интересно. — O mein Gott , – Людвиг поправил очки на переносице, но сидящий человек пропадать не спешил. – Завтра, судя по всему, Хэви откажется от своих бутербродов. — Не вышло в этот раз не обременять тебя лишними делами, уж прости, приятель, – улыбка на лице Делла выглядела натянутой. – И прости, что так поздно... Медик вскинул бровь и поднялся из-за стола, тревожно перебирая возможные варианты произошедшего, или того, что должно произойти. Если даже на столь очевидную шутку не отреагировал, то минимум инцидент с хлебом повторился. А что максимум – вовсе думать страшно. — Разрешишь поинтересоваться, почему ты своему постоянному врачу в этот раз предпочёл меня? – Людвиг парой ловких движений надел перчатки. В голосе не должно было быть упрёка или ревности, но они, всё же, проскользнули, как бы он не пытался его контролировать. — Некоторые люди... Неполноценны, даже при абсолютно здоровом теле, – Делл смотрел куда-то вниз и чуть вкось, как и начинал свою речь: немного отдалённо от сути, как бы плавно подводя к ней, но смотреть на лицо собеседника отказываясь. Утром медик случайно уронил шприц и поднять его забыл из-за неожиданно прозвучавшего сигнала тревоги, так что он и остался в том месте, куда сейчас смотрел неожиданный пациент. И, кажется, тревога гораздо сильнее звучала в голосе техасца, чем в вое сирены. – И когда тебя неожиданно принимает не твой постоянный врач, могут возникнуть неприятные инциденты. Так что… Тебе я доверяю, в любом случае, больше. Взгляд Людвига пробежался по чуть сгорбленной фигурке. Инвалидности в бумагах, выданных ему для отслеживания состояния каждого из команды, прописано не было. Но некоторые формулировки были настолько вычурные, что... Наводили на определённые мысли. Однако, раньше допытываться до правды Делл не давал: всячески уходил от ответа, даже когда был пьян. Горькое пиво горчило хлеще, чем беспомощность от незнания. Что уж говорить: это первый медосмотр, на который Конагер соизволил прийти. Да, он мог бы выведать всё у шпиона, который наверняка имел по толстенной папке компромата на каждого наёмника, но... Это было нечестным. Даже для него. — Не совсем понимаю, Mein Freund, к чему Вы клоните, – частично солгал медик, в упор смотря на сидящего перед ним человека. – Но... Физически вы здоровы. Конагер скривился и отрицательно замотал головой: абсолютно мимо. Не в здоровье дело. Либо... Людвиг вопросительно приподнял бровь и давил дальше. — Однако... Я заметил некоторые несостыковки, – продолжил медик, сложив руки на груди. – Некто Schwachsinniger переписывал часть документации и очень плохо замёл следы. — Док... – Конагер сжал край кушетки едва ли не до побеления костяшек, а взгляд забегал, пока он пытался сжаться в мелкую клетку и вжаться в стену, не теряя при этом опоры. Чистейшая паника. — Может, Вы прекратите бегать? – Людвиг навис над ним, вынуждая припасть к стене. – Я думал, мы уже достигли... Определённого уровня доверия. Смягчить голос вышло, ситуацию – нет. Пиво горчило во время их встреч зачастую и не на его губах вовсе. Медик соглашался выпить за компанию в основном только после тяжёлых или проигранных раундов, когда собственное раздражение необходимо было перекрыть или запить чем-то. Но в основном горечь пива сцеловывалась с чужих губ. Как-то резко разговор с обсуждения совершенно будничных в их условиях вещей перетекал в то, что кто-то пытался вжать другого в диван. Вот он сам энергично делился идеей о возможности продления действия убер-заряда или жаловался на надоедливость разведчика, а может и Делл, шутя, рассказывал, как всадил порцию дроби в спину не слишком внимательному в этот раз вражескому шпиону. А вот они уже жались друг к другу в попытке засунуть языки как можно глубже в глотки от неконтролируемой жадности. Но максимум, до чего они доходили – Конагер доводил его до края ртом или рукой. Значения, в общем-то, не имеет. А себя касаться не давал, так и попытки хотя бы частично раздеть его терпели полных крах. Отмазывался, искал какие-то оговорки... Закрывался. Людвиг его просьбы уважал и покорно не лез, но... Но вечно же это длиться не могло. Привыкший добиваться всего "здесь и сейчас, либо никогда" Людвиг забывал, что с людьми, особенно которые тебе не безразличны, нужно действовать мягче. — Я как раз по этому поводу здесь, Док, – Делл смотрел в его глаза взглядом побитой собаки с переломанным позвоночником, что глядела на своего хозяина, причинившего ей столько боли. Людвигу захотелось выдрать собственный язык. А может и вовсе оторвать вместе с нижней челюстью. Он ничего не понимал, что он не так сказал или сделал, но уже начал осознавать, что зря всё это затеял: Конагеру просто нужно чуть больше времени... Но понимал – не понимал, осознавал – не осознавал, может – не может, а изменить уже ничего нельзя. Даже если он совершенно искренне не знал и не догадывался, в чём дело на самом деле. Делл подрагивающими руками расстёгивал пуговицы, а медику, если честно, страшно взгляд опустить. Но он, всё же, сделал это. Резкие черты резко сменились на подлинное удивление. Два шрама-полумесяца ровно под грудью выглядели криво настолько, что становилось страшно думать о том, в каких условиях они сделаны. Людвигу подобные операции были знакомы, но... Не так. Не так неправильно. — Я был слишком слаб и напуган, пошёл на неоправданный риск ради того, чтобы в людях меня принимали за того, кем являлся. Чтобы почувствовать себя собой, – глухо протянул Конагер, сдвинув плечи в попытке закрыться. Делл резко вскинул голову и улыбнулся настолько неестественно, что это резало сильнее, чем пила вражеского медика, прошибало лёгкие болезненнее, чем пулемётная очередь. — Иронично, что я решаю практические проблемы, но свои решить не в состоянии, – улыбка на лице Конагера дёрнулась, и он позорно опустил голову вниз. – Я не хотел, чтобы ты видел меня таким, Док. Когда медик снимал перчатки, то чувствовал, как вместе с щёлкающим звуком ломались его рёбра. Но, несмотря на сознание, что упрямо твердило "нельзя", ощущать очертания шрамов под подушечками пальцев было так... Правильно. — Ты нормальный, Mein Liebling, – Людвиг накрыл шрамы почти всей длинной своих ладоней, чувствуя, как под одной из них испуганной птицей бьётся сердце. – Был, есть и будешь. А тело, по сути, – транспорт, и люди привыкли снабжать любой транспорт комфортом. Широкие ладони проходились по бокам хорошо выраженной талии, мягко легли на поясницу. Делл вздрагивал практически от каждого касания, отводил взгляд. Медик мягко потянул его к себе. — Тебе придётся постараться для того, чтобы отпугнуть меня: я видел слишком много человеческих тел, чтобы испытывать негативные эмоции из-за подобного, – Людвиг опалил ушную раковину ласковым дыханием, и оставил мягкий поцелуй на чувствительном местечке. – Иди ко мне. И Конагер поддался. Живая плоть и механизированные пальцы сжали ткань рубашки на спине врача. От нежных поглаживаний по спине дрожь успокаивалась, а клочки страха испарялись. Лицо Людвига было достаточно близко для того, чтобы поцеловать его в губы. Впервые без горечи и с полностью чистым сознанием, отдавая себе отчёт в том, что он делал.