Его место

      Дышится почти с трудом, в груди колет и пыль щиплет, вязко замыливает болящие глаза, но он не смеет отвести взгляд. Порочный Храм Гуаньинь рухнул, и под этими обломками похоронены те, кого Сичэнь считал самыми близкими после брата людьми.       Куда он смотрит? В пустоту?       Он не может говорить — даже думать не может, всё гудит от боли. Он ранен?       Сичэнь быстро, почти нервно поднимает руки на уровень глаз, наклоняет голову, хватается за неё, ладонями зажимая уши, и, чудо, не слышит ничего. Он слышит тишину. Ту самую тишину, которую слышат, должно быть, безумцы, старающиеся криком и смехом прогнать её прочь. Ему же кричать не хочется.       Ему хочется в ней раствориться.       Там, в гробу, было его место. На его месте должен был быть он.       Опускаясь на пыльные ступени храма, не в силах стоять, Сичэнь не сразу замечает Хуайсана, — кажется, он бы и вовсе его не заметил, не улови во взгляде некогда нежного ребёнка, а сейчас — преемника брата, настоящего главы ордена Не, знакомые искры гнева. Звериную ярость.       «Небо, — думает Сичэнь, не подбирая слов, чтобы выразить свою боль, — Что мне теперь делать?»       Хуайсан садится рядом с ним, кладёт руку на его плечо, и Сичэнь снова видит перед собой не его, медленно моргает, но наваждение не проходит. Они не похожи.       Те же тёмные одежды с золотым кантом, но более изящные, тонкие, нет наплечников, запястье, лежащее на его плече, не стягивает кожаный наруч; почти та же причёска, но не хвост — пучок, и шпилька в кольце фамильной заколки длиннее и тоньше, в ней переливаются камни зелёного нефрита. Хуайсан был вовсе не похож на брата, и Сичэнь пытается снова себя в этом убедить, вынуждает себя вновь обрести это утраченное знание, но вновь и вновь понимает, что у него не получается.       Глаза у братьев Не совершенно одинаковые, и глава Лань впервые понимает это так ясно. — Сичэнь-гэ, как ты? — заботливым голосом, но с злостным чувством триумфа во взгляде спрашивает Хуайсан, и Лань Хуань видит только это. Понимает: заслужил. На его руках кровь обоих названных братьев — одного он подвёл, вручив в руки убийце оружие, второго проткнул мечом. Сичэнь прячет руки в рукавах ханьфу, изнутри мнёт ткань, стараясь стереть грязь, внезапно показавшуюся такой красной. — А-Сан, — ласково, почти моля, обращается он к собеседнику, и взгляд главы Не на секунду становится теплее, добрее; даже кажется, что ему сочувствуют. Или жалеют. Сичэнь заставляет себя говорить: — Как давно ты узнал? — вопрос он прошептал почти неслышно, и не удивился, что Хуайсан промолчал, чуть наклонив голову на бок. Как птица на жерди. Или кот, охотящийся на неё. — Он… Правда хотел ударить со спины? — Спросить хотелось не это, но он должен был знать. Должен был понимать, насколько ниже пал, убивая второго названного брата.       Лицо Хуайсана внезапно снова становится жестоким и отстранённым, и вскоре всё, что он видит — глаза, лицо скрывает веер. Он снова словно бы говорит с призраком, и от этого больно. Призрак жалеть его не стал бы, справедливый и жестокий, как бог войны. — Не знаю, Сичэнь-гэ, я правда не знаю!       Сичэнь понимает, что ему врут, и в то же время осознаёт, для чего. Он заслужил это презрение, этот холод в голосе и взгляде. Хуайсан был братом Минцзюэ не во всём, но у них обоих по венам текла ярость. Сичэнь клянётся, что не позволит ей убить и второго господина Не, если ему позволят быть рядом.       Сичэнь снова закрывает уши, и погружается в тишину, лишь обрывками улавливая происходящее вокруг.

***

— На его месте должен был оказаться я, и ты это знаешь, Сичэнь, — говорит ему Минцзюэ, накрывая бледную ладонь на своей. Кожа обжигает, и от этого тепла по коже бежит волна мурашек. Лань Хуань поднимает взгляд на пронзительные глаза названного брата и самого близкого друга, смотрит больше, чем чувствует, как тыльной стороны кисти, а затем и второй, касаются тёплые губы. Ему кажется, что он замерзает, и лишь тепло этих коротких поцелуев разгоняет кровь по жилам. — Мы оба знаем это, А-Хуань.       Сичэнь кусает губы, стоя напротив, и видя, как эмоции сменяются во взгляде собеседника. Минцзюэ точно не пьян, он не пьянел с самого юношества, и всё равно выглядит так, словно вино ударило в голову. Перед глазами плотная дымка то ли злости, то ли вселенской печали, — и её Сичэнь чувствует, как свою, но так и не может понять, что это за чувство и почему от него так больно. Он не уверен, что должен сказать или сделать, и лишь делает короткий шаг вперёд.       Минцзюэ хмурится, опуская его ладони вниз, гладя горячими пальцами костяшки, и смотрит пристально, бесчеловечно выжидающе. — Минцзюэ-сюн, я не знаю, что должен сказать или сделать, — коротко, грустно отвечает он и с трудом держит лицо спокойным, когда чужие ладони отпускают его. Ему хочется потянуться за этим теплом, таким знакомым, но недостижимым. Лента на лбу кажется слишком холодной. — А-Яо достоин любви, и я могу её дать. — Что он даст тебе взамен? Нож в спину? — хмурится, качая головой, названный брат, и отходит, отворачивается от него, как будто один лишь вид главы Лань причиняет ему боль и вред. — Он не предавал нас, — тихо, уже не так уверенно, осаждённый уверенностью слов собеседника, возражает Сичэнь, дышит глубоко, чтобы унять бой обезумевшего сердца. — Мы с тобой говорили об этом. — Говорили, — подтверждает Минцзюэ, опираясь сильными, горячими руками на ограждение беседки. Он стоит, мрачный и тёмный, словно злобный дух, и Сичэню страшно, что они вот-вот снова рассорятся. Эти распри ранили его сильнее оружия. — Но я не изменю своего мнения. Предал однажды — предаст ещё раз. Он лишь принял сторону победителя, сбежав, как крыса, с тонущего корабля. — Пожалуйста, — Сичэнь подходит ближе и всё же тянется в руке названного брата, касается кончиками пальцев его ладони, но Минцзюэ лишь хмурится и смотрит на него с осуждением и странным, неправильным равнодушием, как будто научился запирать свои эмоции на замок. Сичэню это не нравится. Ему не нравится ни бесцветный взгляд, ни непроницаемое выражение лица собеседника. — Завтра я уеду, — предупреждает Минцзюэ. — И не хочу задерживать тебя после отбоя. Спокойной ночи, Сичэнь. Не провожай.       Сичэнь на долю секунды цепляется за чужое запястье, не пытаясь удержать, но на что-то надеясь, но всё же отпускает его. Внутри становится пусто и больно.       Они снова поссорились.       Хрупкий мир снова был нарушен.       Он не знает, что чувствует, но это похоже на горечь, несравнимую даже с крепким отваром полыни.       Чьё сердце тогда разбилось?

***

— Это не просто музыка! Это оружие твоего ордена, Сичэнь! Тайная техника! Нельзя доверять их другим, — рычит на него Минцзюэ, когда они остаются одни в следующий раз. Целую зиму, думает Сичэнь, вставая под сияющий гневом взгляд названого брата, они не виделись целую зиму. За период суровых холодов, приносящий густые сугробы, по следам на которых так хорошо преследовать дичь, нрав главы Не стал ещё круче. — Целую зиму, — произносит он вслух, протягивая вперёд руку и касаясь крепкого плеча названного брата. Им словно что-то завладевает: от прикосновения Минцзюэ становится хмурым больше, чем злым, а по телу Сичэня прокатывается тёплая волна. — Мы не виделись целую зиму, Минцзюэ-сюн. Я не играл тебе, — Он проводит рукой по плечу вниз, обхватывает запястье под наручем, и медленно отодвигает его, касаясь крупной вены. Прощупывает биение сердца и импульсы Ци, — и твоё состояние ухудшилось. — И что с того? — Минцзюэ не откидывает его руку, как в прошлый раз, но смотрит пристально и недовольно. — А-Яо может играть тебе вместо меня, и ты будешь в порядке, — Сердце болезненно ударяется о грудную клетку, когда Минцзюэ всё же откидывает его ладонь, как будто обжигается. — Мы все повязаны братскими узами, и он не так плох в игре на цине, — К щекам на секунду приливает кровь, а собеседник напротив бледнеет и мрачнеет, — Я ведь сам его учил. И поэтому уверен, что он справится. — С ним вы виделись, — не кричит, но говорит надрывно Минцзюэ, его глаза темнеют. — Ланьлин? — Гусу, — покачав головой, отвечает Сичэнь, и только сейчас понимает, как оскорбил собеседника. Он нашёл время на то, чтобы обучить Мэн Яо, теперь Цзинь Гуанъяо, поправляет он себя, принять его у себя, но с Минцзюэ их связь на зиму прервалась. — Он приезжал… пару раз. У него теперь есть свой жетон, — видя, что мрачное выражение лица собеседника не сменяется, он хочет перевести тему. — Я знаю, как ты занят в зимний период, охоты в Цинхэ Не всегда были… хороши. — Я тебя на них приглашал. А ты писал, что дел ордена много, — отрезает глава Не, и на этом их разговор заканчивается. Сичэнь смотрит, как его широкая спина скрывается во внутренних садах Нечистой Юдоли и не знает, что чувствует.       В тот день они больше не говорят, но Сичэнь вкладывает всё, что у него есть, в музыку, словно это стёрло бы его позор и стену, возникшую между ними.       В следующий раз с ним играет Мэн Яо.       Через месяц Минцзюэ кашляет кровью, и Сичэнь обрывает мелодию, чтобы подойти к нему, но его опережает напуганный Хуайсан. Лань Хуань садится на место, и с ужасом понимает, что у него дрожат руки. Музыка не помогала, наоборот, — почему-то казалось, что она убивает. — Эргэ, — ласково обращается к нему Гуанъяо, нежно беря за руку, сплетая пальцы под низким столиком для циня. Этот жест не приносит покоя. — старший брат будет в порядке. — Да, — соглашается он, кусая изнутри щёку, чтобы прийти в себя. — Я поищу мелодию более действенную. — Я с удовольствием помогу тебе играть, — говорит ему второй названный брат, но Сичэнь почти не слышит его, наблюдая, как Минцзюэ недовольно отпихивает от себя чуть ли не рыдающего младшего брата, стирает с губ кровь. — А после буду играть старшему брату сам… Уверен, ему станет лучше.       Сичэнь кивает, и впервые не может по взгляду прочитать, что на уме у собеседника.       Он думает, что это из-за волнения. Его А-Яо не мог желать зла кому-то из них.       Минцзюэ умирает, и вместе с болью потери и чувством пустоты Сичэнь чувствует, что это конец и их с Яо любви, нежной и прекрасной, но слишком хрупкой: она становится втягость. Сичэнь не уверен, винит себя или его в случившемся. Не до конца понимает, почему именно так неприятно сидеть за одним столом, смотреть в чужие глаза, касаться друг друга. Цзинь Гуанъяо сватается к Цинь Су, просит прощения, и так же оставляет его позади.       Странно, что это приносит облегчение.

***

      Сичэнь открывает глаза, и тишина вокруг него давит и уничтожает. Не такая, в которой хочется утонуть, раствориться и самому стать её частью. Эта тишина гнетущая, злая, как взгляд разъярённого хищника. — Ты был прав, — тихо шепчет он, закрывая глаза и стараясь вспомнить, как выглядят глаза тигра из Цинхэ Не. — Ты всегда, всегда был прав.       Он кусает губы, чтобы не издавать лишних звуков, молча садится на холодной постели.       «На его месте должен был оказаться я», — звучит в голове хриплый голос. Руки трясутся и холодеют.       «Что он даст тебе взамен? Нож в спину?» — под ключицами словно не сердце болит, а сама душа пытается порвать грудную клетку.       «Это не просто музыка! Это оружие твоего ордена, Сичэнь! Тайная техника! Нельзя доверять их другим!» — кричит чужой голос, и он сжимается, обнимая себя за плечи и стараясь скрыть всхлипы. — На его месте, — шёпотом произносит Сичэнь, чувствуя боль в том самом плече, в которое его толкнул Мэн Яо, спасая от смерти в тот злополучный день. Лань Хуань видел, как шею бывшего главы Цзинь сжали сильные пальцы свирепого мертвеца. — Должен был оказаться я.       Мэн Яо улыбался ему перед смертью. По-лисьи, странно, зло.       Обрекая на жизнь, которая принесёт лишь страдания.       Минцзюэ должен был получить его ленту. Минцзюэ должен был держать его за руку.       Сичэнь должен был умереть тогда. Это его место — в гробу рядом с ним.