Игра по правилам

      Она, должно быть, сильно деморализована, если соглашается на такое. Просто проходит мимо его столика, не глядя вслед ушедшим без нее соперникам — откровенно убегающему Фредди и все время затравленно озирающемуся Анатолию, и садится рядом.       — Как вы находите Анатолия, мисс Васси? — спрашивает он, вынимая изо рта сигарету, когда она подсаживается к нему с третьим бокалом вина за вечер.       — Как человека или как соперника? — она хлопает ресницами. — Право же, глупый вопрос. Мне ли не знать, что вы опять подкладываете своих чемпионов под всех, кто кажется вам полезным.       — Он отказался от вас, но, кажется, сменил мнение, мисс Васси. А вы меня еще опасаетесь? Или тоже сменили мнение? — его большая ладонь придерживает ее за узкий подбородок.       — Послушайте, Алекс, я ценю ваш интерес к любовной жизни Толя, но мне интересны более... властные мужчины. Такие, которых я могу опасаться. Не зайцы и не змеи.       — Трампер — змея?       — Да, питон или удав, как угодно. Но речь не о нем. Между нами все кончено, если вам угодно. Я думаю, мне стоит... Вновь обрести свободу.       Ее лодыжка касается его ноги под столом.       — Предлагаете провести обряд освобождения? Вспомнили Вену?       — Мне понравилось, — она смотрит прямо ему в глаза без тени кокетства. — Я свободна, вы свободны — что вам еще нужно, Алекс?       — Победа Советов.       — Она уже ваша, — она смеется. — И я еду с вами сегодня.       Он встает и, придерживая ее за плечи, провожает до машины. За ними не следят, а следили бы — не смогли бы по-настоящему осудить.

***

      В номере холодно: он всегда открывает окно настежь, чтобы выгнать дым сигарет. Ее белое тело сотрясает дрожь, а руки покрывают мурашки, пока он не захлопывает раму и не задвигает шторы. Снаружи — мелкие огоньки, внутри — рыжее пламя ее волос.       Они целуются долго прямо в дверях. Александр приподнимает Флоренс над полом, и с ее ног падают туфли, гулко ударяясь каблуками об пол. Этот звук заставляет его отстраниться и заглянуть ей в лицо.       — Плохая девчонка, — смеется он, — сегодня я покажу тебе, что бывает, если много перебивать старших.       Она щурится, вырывается из его рук и исчезает в ванной на пару минут. Он садится на кровать, откидывается на подушку. Ждет.       Флоренс выходит быстро, абсолютно обнаженная, только полоска черных кружев скрывает от него самое желанное. Он долго смотрит на нее, красующуюся в тусклом свете настолькой лампы, потом подрагивающей рукой ослабляет галстук.       — Иди сюда, — он пытается сделать так, чтобы его голос не дрожал. — Я не дам тебе слишком много свободы.       Он связывает ее руки за спиной галстуком, целуя в поясницу и на миг замирая от древесно-пряного аромата ее нежной кожи. Она чуть выгибается, ерзает бедрами под ним.       — Лежать, — командует он, — я должен наказать тебя. Ты заслужила порку.       Ремень в брюках ему ни к чему, так что он поспешно ослабляет его и вынимает. Сойдет для наказания. Пряжкой он бить не будет, а вот кожаной частью — вполне.       Она шипит от ударов, и в ее глазах он видит и возбуждение, и страх. Нет, решительно, невозможная женщина.       Ее нежная кожа вся располосована, и он останавливается.       — Я думаю, вас тоже ждет наказание за измену родине, — шепчет она ему в ухо. — Как жаль, что вы не умеете вязать узлы.       Она легко выпутывается из его галстука и выскальзывает из постели. Надевает свои невозможные каблуки и стаскивает с него брюки, когда он было садится, чтобы удержать ее.       — Не так быстро.       Член пульсирует от желания, когда ее рука ложится поверх его белья.       — Скучал по мне? — интересуется Флоренс, ловко завязывая галстук на его шее и чуть притягивая Молокова к себе. — Будешь со мной ласковым? А то я тоже могу высечь тебя...       Молоков отчаянно этого хочет, но она вместо этого наконец освобождает его от белья и опускается перед ним на колени.       — Расслабься, Алекс, — она берет его член в рот, умело и глубоко, так, что он охает от этого чувства.       Ни одна женщина в Союзе не делает минет так хорошо, как чертова Флоренс Васси.       Она насаживается на его член, ласкает языком по всей длине, обводит головку, будто венчая знаком бесконечность... Он старается остаться непреклонным, стремится не выразить своего кайфа, но уже спустя пару минут он откровенно стонет. Она тут же останавливается и сводит брови.       — Я тебе не разрешала стонать, — замечает Флоренс, — теперь тебе придется просить.       Член будто полыхает, но теперь уже он послушно опускается к ее ногам, чтобы гладить ее там, чтобы ласкать языком, чтобы Флоренс цеплялась за его спину и выгибалась под его руками.       — Прошу, — он целует ее в тыльную сторону бедер, встает и трется об ее клитор своим членом, чувствуя, как она дрожит, — прошу тебя...       — Войди в меня, — вдруг говорит она с изменившимся лицом, как будто бы отвлекаясь от плана, и опирается локтями об стену.       Его не надо просить дважды. Он нашаривает презерватив, натягивает и поспешно проскальзывает внутрь.       Она узкая и горячая. Она вся его: от набухших сосков до мягких половых губ.       Ласкает ее, но сил сдерживаться больше нет: быстрые и сильные движения, вколачивающие ее в стену. Она гортанно стонет, вся сжимается, и Молоков не выдерживает.       Кончить внутри нее — невыносимо хорошо.       Он утыкается в ее шею, тяжело дыша.       — У меня есть еще ванна, — шепчет он не своим голосом. — Давай немного отдохнем в пене?       На игру в следующий день товарищ Молоков приходит невыспавшийся, в водолазке под горло, с сорванным голосом и предпочитает стоять. "Простыл", — хрипит он, как будто кому-то есть до него дело.       Тоже сонная, Флоренс не смотрит на него: лишь буравит взглядом Фредерика Трампера, вспоминая, как стонал под ударами ремня этой ночью другой мужчина, и как много раз она кончила, доверяясь его рукам и языку.       Почему-то она чувствует себя отомщенной — и за ужасные семь лет почти-брака, и за отца, и за родную страну.