Я люблю тебя сильнее, чем ты меня

...

4 ноября 1922 года в Петрограде стоял холод. Впрочем, он не покидал город уже довольно долгое время. Всё вокруг пропиталось утренним воздухом, что изредка порывался потоками ветра, попутно срывая со стен агитационные листовки. Улицы тогда непривычно шумели: люди томились тревогой в ожидании очередного сборища чужаков. В их родное гнездо накануне нагло ворвались те, кто именовали себя народными героями, олицетворяя образ незваных гостей. Атмосфера была удручающей и нагнетающей, в большинстве разговоров грозилась порваться нить напряжения. Оттого прогуливаясь улицами просыпающегося города вы вряд ли бы увидели улыбки на лицах прохожих, что спешно торопились по своим делам. Сама же партия терялась в смятении перед мировой стабильностью, что перечила громким планам, что обещали лидеры идей. Приезд же главного "пророка" РКП был на грани срыва из-за прогрессирующей болезни. Некоторые смелые на язык поговаривали: его век уже отсчитан. Высокий, статный мужчина в костюме зашёл в одну из палат бывшей Мариинской больницы. Сидящий на кровати в нужной ему палате человек впал в истерику, услышав её новое название впервые. Тогда подобное поведение возмутило блондина. Он ведь и так делал всё возможное, тратя любую вольную минуту на страдавшего от личного горя возлюбленного, верно? Пусть ныне вообще редко удавалось выцепить хоть секунду вольного...

...

4 ноября 1922 года в Петрограде стоял холод. Впрочем, он не покидал город уже довольно долгое время. Холод пробрался и в эту комнату, отображаясь во взгляде бывшего Санкт-Петербурга, которым он одарил личного незваного гостя. На удивление, на Михаила не набросились, как это было при их первой встрече после начала революции. Видимо, у парня не осталось сил на злость и жажду мести. Как никак тот провёл около двух лет в психиатрической больнице, порекомендованной Московскому Липецком. Поначалу он скептически отнёсся к даному предложению. Запереть Сашу в психушке означало бы навсегда изменить его отношение к нему и их отношения в принципе. Он прекрасно знал, что людям часто приходилось идти на подобный шаг. Обычно те оправдывались, что делали это из чувства любви. Мог ли Москва и сам сказать, что изолировал партнёра от возможности контактировать с кем-либо, помимо врачей, из чувства любви? Столица ведь и сам его практически не навещал, в страхе... Чего же он боялся? - Ты пришёл. В его взгляде не отобразилось ничего. Ни грусти, ни радости, ни злости. Это даже натолкнуло его на мысль, что город до сих пор слеп и считает, что к нему вернулся раздражающий медбрат. Предположение тут же было отброшено. "Пациент", хоть и вёл себя крайне флегматично, постарался изобразить удивление, приподняв тонкие брови. - Я не мог не прийти. - Москва приблизился к нему, кладя на тумбочку возле кровати белые астры. Несколько лепестков осыпалось и упало прямо на ладони Саши. Он выпустил нервный смешок и вдохнул, глупо надеясь ошибиться над злой шуткой. Пахло горевшей листвой. Ирония проскользнула в моменте сожаления. Именно Невский когда-то настоял на изучении языка цветов. - Миша... - собственное имя резануло слух, учитывая резкую смену тона. К ним в разговор пробрались стальные заморозки. Поправив тонкой кистью выбившуюся прядь отросших тёмных волос, Питер поднял серые глазницы на него: - Время изменило многое. Но ты приходишь. Знаешь, порой мне кажется, что ты больной на голову. Миша же отрешенно хмыкнул и дёрнулся от последовавшей пощёчины, сильной настолько, насколько мог себе позволить ослабленный революцией город. С переведения Александра, тот стал напоминать ему одну из скульптур, которые восторжённо рассматривал в различных музеях в пору их беспечности. " - Москва, вы просто посмотрите на это! Юношеский оклик привлёк внимание Московского. Петербург бурно восхищался композицией из двух статуй: мужчина и женщина. - Фигуры сплелись друг с другом, сливаясь воедино. Что же заставило выражения их лиц скривиться в скорби по минувшему? Неужели в их жизни грели изменения, за которыми последует расставание? - заинтересовано рассуждал Петербург. - Очевидно, что автор хотел передать их желание не отпустить. Они перевели взгляд на небольшую вывеску рядом. " Разлука ". - Тебя так сильно впечатлила сия композиция? Он подошёл к нему сзади, приобняв за плечи. По правде говоря, ему нравилось, когда Александр выражал искренние эмоции. Такое поведение чем-то напоминало Михаилу себя в юности. Романов повернулся, и Московский почувствовал порыв нежности перед его абсолютным недоумением в мягких чертах. - Но разве это не печально, когда любившим приходит пора прощаться от обстоятельств, которые не предвидеть и не пресечь?... " Тогда Миша втайне смеялся над пустыми взглядами фигур, а сейчас желал перестать находить сходства между застывшими объектами искусства и сломавшимся человеком, который раньше готов был сиять от счастья, услышав о предстоящем походе в театр. Слишком поздно вспомнили, что невозможно предвидеть и пресечь. Потому сейчас и обратились их судьбы в скульптуры, застывших в бессилии перед судьбой. Питеру, росшему в мире романтиков, мечтающему о светлом и высоком, было очень больно замирать. Он никогда не сможет забыть, как разрывался от терзающих душу ударов бремени перемен. Сменив оттенки палитры на меланхолию, жалящие чувства приходилось ощущать вновь и вновь, при встречах с таким родным ему лицом. Алые глаза разбивали своей усталой одержимостью, что предсказывала безумие. Где же то небо, что он отчаянно искал? Лишь бы Московский знал, какую тоску перед ним скрывало до сих пор любящее сердце, раненое жестокостью жизни! Первопрестольному, видевшему то, как рождались и падали города, сгоравшему до тла нескончаемое количество раз, уже не могло быть больно замирать - уверял себя он постоянно. Но пусть его сердце забилось идеологией, вытесняя всё близкое и ранее ценное, оно разъедалось предательством обещания: сберечь. Увы, Москва не смог сохранить себя и их прошлое, пропитанное тихим счастьем. Увы, он помнил его слишком хорошо. Сейчас глаза возлюбленного были непроглядным туманом, в котором всё никак не удавалось разглядеть ответ на вопрос: " До сих пор? ". Москва и Петербург предали любовь, ставя на первое место идею. Amare не могла простить сей проступок, сжигая их изнутри, заливая белым гипсом. Но странно удивляться подобному тем, чей возраст измерялся веками. Вселенная создала их куклами других, у которых изначально не было никаких прав на чувства. Миша искренне не мог понять: почему? Почему он поддался вспыхнувшему, оставив рационализм? Саша тоже не знал: почему? Почему книги обманули, обещая хорошую концовку? Больше всего поражало то, что они не порвали. Можно ли назвать любовью нелепые тлеющие нити, которые отчаянно пытались связать из чувства невыполненного долга? Их тяга друг к другу ограничивалась моментами, когда работа приводила нынешнюю столицу в Петроград. И как бы Московский не кланялся перед данью отношений, не всегда мог оправдать своё безучастие в жизни возлюбленного отсутствием времени. И как бы он не любил, упрёк от близкого человека, так плотно ударивший по разуму, ещё незажившему от объятий заветов идеологии, не мог оставить без колкости в ответе. - Ты уверен? Кто именно из нас больной, если ты всё ещё со мной? Они оба криво улыбнулись.

...

" 4 ноября 1922 года в Петрограде стоял холод. Впрочем, он не покидал город уже довольно долгое время. Времени свойственно течь, меняя всё, даже то, что неизменно. Tempus желает редактировать своих рабов, поражая их сознания: будь то маленькая девочка, у которой оно отобрало семью, или стоявший столетиями город, кого поразило гноящейся раной. Очевидно, что наши герои потеряли в минувших днях частичку себя. Мише было всё равно. Теплое небо в глазах Москвы заменило горящее кровавое знамя, что он нёс в руках во время революции, а позже понесёт в великой войне, обрекая на смерть миллионы. Видимо, сам он больше не хотел гореть за свою любовь. А может, просто не мог? Саша дышал безразличием. Хрупкие снежинки вокруг зрачков Петербурга заслонил горький дым, спрятав для своих жителей небеса, которые они ещё долго не смогут увидеть вновь. Скорее всего, он отчаянно пытался скрыть постыдный секрет: те больше не хотели светить для них. А может, просто не могли?..."