Не железный

Бруно кормит крыс, когда никто не видит, пока Мирабель не подкрадывается поздним вечером со спины и не спрашивает тихо: — Зачем? Бруно не успевает спрятать хлебную лепёшку, а потому только отвечает, отчего-то честно: — Они ведь остались там, — он кивает на ближайшую стену а Мирабель кажется, что Бруно и сам не вернулся.

      Это должно было начаться снова.       Бруно уверен, даже на минуту не сомневался и не смел надеяться, что в этот раз может случиться иначе, что отпечаток десяти лет одиночества в самовольном изгнании могли вытеснить из людских голов то любопытство, что заставляет сквозь страх склоняться и смотреть в будущее, хотя бы одним глазком, каким бы страшным оно не являлось.       Так будет всегда — и через сотню лет и через тысячу, когда от их свечи останутся лишь восковые капли — Бруно это видел, Бруно об этом знает, стоит только заглянуть поглубже, направить изголодавшийся дар властной рукой — только Бруно никому об этом не расскажет, достаточно с него блужданий тенью по родному дому с клеймом нелюбимого сына и брата.       Так происходит и сейчас.       У Бруно всё та же комната, как в насмешку — неужто надеялся на что-то новое, мечтал, что силы солнечной девочки хватит и на это, tonto?       Время все сыпется и сыпется, не останавливаясь даже на минуту, которой хватило бы, чтобы вдохнуть и выдохнуть, собраться с мыслями и успокоить боль в ребрах, закрыть кровоточащую рану бинтом крест-накрест и начать всё с самого начала, не оглядываясь на сотни дней заточения.       Сначала они спрашивают о мелочах — ничего не означающие глупости, веселые и беззаботные, финал у которых всегда хороший — на подобное и песок тратить жаль, так что Бруно просто читает ответ с поверхности изумрудного потока и улыбается натянуто.       Он знает, что будет дальше.       Этот дом — непрекращающаяся песня, бесконечная последовательность: гремят пуговицы и бусы по деревянной столешнице, мягко шуршит мука в руках Джульетты, потрёпанные клавиши рояля скалятся звонко под пальцами Августина, и все звенят, разбиваясь о бронзовую кожу соленые капли.       У Бруно же — пыль и сырость, мягкими комьями собирается в углах паутина, гниёт болотом под ногами одиночество и темнота, и свечи гаснут от сквозняков, сколько бы он их не зажигал заново, закрывая сухими ладонями затерянный среди тишины огонь.       Эти стены пьют свет и жизнь, только для того, чтобы с той стороны продолжало светить солнце — вот уж действительно: меньше знаешь — крепче спишь.       Бруно даже думает выйти — особенно когда Мирабель снова прячет мокрые глаза в ткани на предплечье — да только о нём не говорят, не скучают, не ждут и не вспоминают.       Он для семьи даже хуже, чем мертвец — о них либо хорошее, либо ничего кроме правды, верно?       Он же получает только тишину.       Бруно думает написать письмо — долгое, запятнанное слезами и кровью, измазанное его вывернутой наизнанку душой — прочитает ли его кто-нибудь, вспомнят старого Бруно, о котором нельзя говорить? или сразу швырнут в пламя, едва разглядев острую строчку с именем человека без фамилии?       Его погасший костер не спасти.       У него в убежище — называть это место подобным словом не хотелось, да только иначе не получилась — много свечей, и ни одна из них не заменит той самой — восковыми каплями по ней стекает магия.       Бруно думает: как это он не забыл о человеческой речи, бормоча себе под нос что-то жуткое, по-крысиному опуская плечи, вбивая тощее тело в узкие проходы — он специально окружает себя стенами и опорами, так, чтоб даже дышать было трудно, потому что для проклятых видений нужно открытое пространство, а ещё песок — жаль, последнего здесь с головой, даже слишком много.       Как и слёз, которые он бросает через плечо вместо соли — не так как раньше, щепотку, а полную горсть — здесь большая часть горечи и боли девочки-без-дара — сколько раз Бруно видел, как маленькая Мирабель сворачивалась на мятой простыне, обнимая круглые колени, сколько раз слышал, как просила она небо о силе.       Его собственные слова когда-то вторили эту мольбу, да только Бруно просил волшебство уйти из его сердца, вместе с горечью слов, что с таким трудом покидали его губы и приносили столько боли, отпечатываясь на лицах жителей Энканто.       Лишь однажды он позволил себе выйти на свет, когда Мирабель — уже десятилетняя, почти не обращающая внимание на собственную особенность — неполноценность, Бруно, называй вещи своими именами, ты делал так всегда, что же изменилось теперь? — глотала слёзы в тени от дверного проема, не смея ступить в праздник света и тепла.       Брошенная.       Тогда от темноты отделяется силуэт и маленькое испуганное сердце звенит у Мирабель где-то в горле, но мутные от слёз глаза узнают зелёное пламя из-под надвинутого капюшона, — она вспоминает картинки будущего в изумрудном тумане — Бруно всегда показывал ей всякую мелочь, что-то лёгкое и однозначно безопасное, что не принесёт сюрпризов и — не дай Бог! — травм для солнечной девочки.       Бруно смотрит на неё спокойно с высоты своего роста, склонив голову, и в волосах его виднеется штукатурка, которую Мирабель хочет стряхнуть пальцами — однако убрать её, она, конечно же, не решается, — слишком неловко, слишком размыты образы из воспоминаний, слишком много между ними дней без встреч, — и вместо этого она безуспешно пытается соединить две части разорванного сгоряча венка, что взрастила для неё сестра.       — Почему ты не выбрала орхидеи? — спрашивает Бруно, словно ему действительно любопытно — Джульетта и Пепа до замужества всегда вплетали их в свои волосы, — и голос его звучит хрипло, позабыто, отчего Мирабель едва заметно вздрагивает.       Но не уходит.       Не убегает с криками от почти-незнакомого родственника, историями о котором до сих пор пугают детей в этом райском городке.       Бруно потрёпанный, худой и одичавший, исчезнувший давно как из семьи — так и из памяти, а солнечная девочка жалостливо протягивает ему окончательно развалившиеся цветы, запоздало всхлипывает и отвечает, словно они друзья, словно каждый вечер проводят за одним столом и говорят о пустяках:       — Мне кажется, ромашки красивее.       Он задумчиво кивает, цепляя узор из хрупких лепестков, соединяя картинку заново, слегка прищурившись, подставляя мелкое плетение под яркие отблески праздника из соседней комнаты, — и пальцы его дрожат, когда хлипкий и не такой аккуратный, но всё же целый венок опускается обратно на кудрявую детскую макушку.       Мирабель смотрит на него с благодарностью, в медовых глазах плещется теперь не жидкая соль, а любопытство и десятки вопросов, словно наконец-то зажигается крохотная свечка, а Бруно внезапно становится серьёзным, осторожно перехватывая детский взгляд, удерживая внимание и просит тихо:       — Не говори никому, что видела меня, хорошо?       — Почему? У вас тоже нет своей комнаты?       Бруно вспоминает сначала пыльную будку за стеной, и только потом — пещеру видений, и присаживается осторожно на корточки рядом с детским силуэтом.       — Была раньше, — почему-то честно отвечает он ей.       А Мирабель кивает серьёзно и протягивает ему руку, зачарованно не моргая, впитывая распахнутыми глазами зелёные всполохи.       — Тогда живите вместе со мной.       В тот вечер он колдовал как в последний раз, выуживая из магии самые яркие и живые образы — после пятилетней паузы силы в нём было более чем достаточно, — а Мирабель сидела в центре песочного кольца, сложив руки на коленях, застывшая от восторга, и разглядывала самый лучший в мире подарок.

Мне хочется помочь тебе не стать тем, кем стал я.

      Это все воспоминания, их недостаточно много в его голове чтобы не повторяться — десять лет подряд, день ото дня, в надежде, что удастся привыкнуть.       Бруно давно для них несчастье, черный кот под ногами, лестница и пустое ведро.       Он весь измученный, в лохмотьях не по размеру, растрёпанный и пыльный — в темноте и сырости мира-за-стеной это казалось почти правильным, когда он расслабленно вытягивал длинные ноги и откидывал голову с копной спутанных волос на спинку кресла — такого же затертого и старого, как и все вокруг.       В солнечном же доме он — смолянистое пятно.       Прохудившееся пончо просвечивается почти насквозь и у Мирабель горько тянет под рёбрами сожаление: Бруно не худой даже — тощий, иллюстрация для анатомического альбома, с острыми углами на месте плавных человеческих изгибов, пусть и жилистый, опутанный верёвками плотных мышц — кажется, дотронься и поцарапаешь ладонь в кровь.       Остальные отворачиваются стыдливо, а Мирабель хочется кричать, громко и зло, задуть собой свечу снова, похоронить восковой слепок в грязи — потому что это они виноваты, те, кто смотрит теперь так жалостливо и неловко.       Мирабель обещает себе, что если заметит у кого-то тень брезгливости или настороженности в блеске зрачков — то вырвет из двери свою ручку и не обернется ни разу.       Лишь Джульетта все ставит перед ним на стол полные тарелки, двигает ближе, кормит почти насильно, да только минутой заботы не исправить десять лет одиночества, и Бруно ведёт острыми плечами в жесте почти виноватом — мол, чего уж там, мелочи.       Ему бы забиться сейчас в темный угол, по старой привычке, подальше от света, словно и не возвращался — но Мирабель тянет его за собой, подальше от чужих глаз — эта кроличья нора только для них — снова и снова, rayo de sol, возвращая к жизни, которую он пропустил.       Вода в глубоком тазе темнеет почти сразу, впитывая в себя пыль и штукатурку — (надо же, Бруно единственный из всех заделывал трещины в этом доме, не создавая новых, а вот как все получилось) — и быстрые дорожки окружают его шею мутными лентами, изворачиваясь в свалившихся прядях, когда Мирабель щедро орошает темноволосую макушку из округлого ковша.       В воздухе тянет сладостью — яблоки и что-то ещё, явно цветочное, позабытое, — девичьи пальцы скользят между прядями ласковыми змеями — и Бруно почти кажется, что он слышит шёпот из далёких глубин первого падения, — и мягкая пена шуршит, опускаясь в грязную воду.       Так отслаивается время.       Бруно неподвижен — ему не привыкать, — только неожиданно-длинные ресницы его подрагивают, бросая косые тени на четкие очертания глазниц, рисуя густые узоры поверх синюшного цвета — эти пятна страшные, в них кошмары и за одну ночь они не исчезнут.       А Мирабель взгляда отвести не может — под её руками обнажается старый холст, весь в тёмных всполохах и зелёных волнах, до притягательного мрачный — не пейзаж, вовсе нет! — портрет одного человека, забытого и потерянного — не упоминай, спрячь, не слушай, забудь.       Пряди в ладонях тяжёлые от воды, испещренные лунными нитями, гладким атласом ощущаются на пальцах и скрипят чистотой, а Мирабель всё растягивает время, наматывая бесконечной пряжей на веретено, хотя находится в ванной комнате с дядей так долго — непозволительно даже во сне, чего уж там говорить о яви?       Только вот у Бруно на запястьях — тонкие белые нити, точно молнии разрезают сухую кожу — крысиные укусы или то, о чем говорить не хочется? — Мирабель видит их в расстегнутых манжетах его рубашки, но ничего не спрашивает — лишь затихает на секунду, вжимаясь ладонью в чужую грудь, как раз напротив сердца.       Щётка путается в мелких завитках и Бруно предлагает их остричь — ему непривычно от мягких прикосновений, непривычно от не-одиночества, непривычно от человеческой речи — собственные голосовые связки напрягаются с трудом, роняя порой в воздух сиплый почти-лай.       Только Мирабель упрямо пробирается сквозь жесткость спутанных волос, медленно, начиная с кончиков.       И просит его не молчать.       И Бруно говорит, сбивчиво, прерывисто, запутанно — кажется, что всех его хороших историй не хватит и на час времени, но потом слова складываются всё свободнее, точно клочья изорванного листа — он сам себя исправляет, перебивает, бросается незнакомыми именами, а Мирабель собирает всё это по крупицам, заплетая ему в кудри и в собственную память.       Танец с петлей на шее.       Мирабель домывает посуду после ужина, отстукивает подошвой быструю мелодию, мутные капли стекают по её пальцам, а под ногами оседают мыльные хлопья — она вся светится из-за внимания, что осыпается на кудрявую макушку — семья разгорается ярче, становится теплее: магия возвращается, Бруно не прячется в стенах, и все хорошо-хорошо-хорошо.       Только вот Бруно наблюдает сквозь просветы в досках — старая привычка оставаться в тени, Касита великодушно открывает ему проход, хотя в перезвоне черепицы слышится недовольство — в прошлый раз он всю ночь разламывал крысиную нору своими руками.       Камило примеряет его образ — наконец-то что-то новое, не такое страшное, как в детстве — два метра рост, крысы на спине? — но так даже лучше, так интереснее и живее — и подкрадывается к Мирабель беззвучно, тонкой тенью, — Бруно думает, что это слишком странно даже для него, видеть себя со стороны.       А затем Камило запускает длинные — его! — пальцы под кофту Мирабель, простукивая мягкие бока щекоткой, а девчонка разворачивается стремительно, гасит испуг в глазах, а смех на языке и затихает на миг, встречаясь глазами с не-его-лицом, и в этом взгляде Бруно чудится то, что он не должен там никогда видеть.       Только Мирабель сбрасывает с себя наваждение вместе с чужими прикосновениями и восклицает раздражённо:       — Камило, прекрати немедленно!       Тот смеётся уже собой — словно в сухих ладонях встряхивают монеты.       — Как догадалась?       — Руки. У Бруно они холодные.       Камило морщится — надо же, из-за такой мелочи шутка не удалась, а Бруно отчего-то думает, что знать об этом Мирабель не должна — она взяла в привычку пропускать «tío» ещё с пещеры, и никто, кажется, не против, да только звучит это всегда не так, как должно быть.       И снова песок, снова эти проклятые ступени, тёмная пещера — пещера проклятий, а не предсказаний, и уж тем более не пещера чудес, как зовёт её порой Мирабель — теплая и чистая Мирабель, rayo de sol , — глупости, ерунда, сколько слёз получали эти комнаты, сколько криков и осколков — Бруно порой до такого же песка ломал хрупкое стекло предсказаний, получая в ответ взволнованный взгляд Джульетты на его окровавленные пальцы и теплую булочку — тук-тук-тук по дереву, черт бы его побрал.       И запах сырости, и одиночество — словно ему было мало — потому что иначе это проклятое волшебство не работает — тогда, с Мирабель, случилось исключение из правил, и Бруно уверен, что это только из-за солнечной девочки.       Тогда это и начинается.       — Сколько у меня будет детей? — весело спрашивает юная девица, бросая весёлый взгляд на своего такого же молодого супруга, в глазах которого плещется любовь, а у Бруно комок поперек горла, потому что дети у девчонки будут мертворожденные, а парнишка сопьется с горя — он скрещивает два пальца в складках потрёпанного пончо и ничего не отвечает.       — Моя мама выздоровеет? — с надеждой тянет его за край пончо мальчишка лет двенадцати, а Бруно видит, что темноволосая женщина вдохнет сегодня в последний раз.       — Во сколько лет я заведу семью?       — Исполнится ли заветная мечта?       — Какой момент перевернет мою жизнь?       — Когда сердце перестанет болеть?       — Смогу измениться?       — Найду ли я покой?       — Когда закончатся скандалы в семье?       — Я скоро умру?       Бруно трясёт косматой головой, бросает через плечо соль и сахар, сбивает костяшки о дерево в кровь и просит себя молчать-молчать-молчать       продолжая говорить.       Он не в силах помочь.       Совсем как в тот раз — всё повторяется снова и снова, бесконечным колесом.       И с семьёй тоже.       Луиза ударяет ладонью по плечу в утешительном, казалось бы, жесте — (Бруно к своей чести даже остаётся на ногах) — а на деле лишь отступает подальше, неосознанно закрывая собой остальных — грозная валькирия.       Изабелла вплетает в его волосы ветку лозы — пальцы её дрожат, неясно откуда взявшиеся шипы царапают ему шею, не исчезая — а Бруно понимающе усмехается.       Пепа шепчет что-то беспокойно и Камило смотрит на дядю с подозрением, пытаясь разглядеть в тощем силуэте отголоски чудовища.       Долорес продолжает его бояться, совсем как тогда — оттого и молчала о том, что Бруно живёт в их стенах.       Мирабель цепляется за его шею и тянет за собой, подальше от людей, вырывая из толпы, не оставляя никакого шанса трусливому желанию скрыться в лесу.       Он дома.       Но хочет встать и уйти домой.       И когда Бруно собирается выдохнуть извинения, распахивает сухие губы и начинает — мне так жаль… — Мирабель срывается разгневанно, щелкает зубами и шипит ему, что он не должен просить прощения, что его вины нет здесь и вовсе, а затем бросает взгляд на семью, останавливаясь долго и мрачно на Абуеле — у той подбородок поднят вверх, а Мирабель думает, что так лишь легче вонзиться зубами в распахнутое горло.       Как бы это было, дай она погаснуть свече, а вместе с ней и магии, не обними она тогда Абуелу — (язык отчего-то не поворачивается назвать её бабушкой) — оставь она тогда чувство вины и стыда где-то за спиной       что бы было тогда?       — Она нас ненавидит, — роняет Мирабель тихо и честно.       В глаза у Бруно — таких же янтарных как и у них всех — дробится зелёное стекло, что смотрит сквозь стены и сквозь время — безумие или магия, кто разберёт? и кто станет разбирать? — а Мирабель просто не хочется видеть в его теплом взгляде ту темноту, что прячется по углам живого дома.       И от того приходит ночью — жмётся к нему — обезумевшему от тепла, — горячая и мягкая, полная его противоположность — жаль только, что такая похожая.       Сколько раз Мирабель в шутку роняла — Покажи дядюшку Бруно, Камило! — (на деле же почти просила) — и улыбалась так нежно и весело, что выглядело это правильно.       И когда выгоревшие на солнце дерзкие кудри менялись на спутанные волны с сизой паутинкой среди смолянистой глади — Мирабель наконец-то смотрела.       Сейчас же он перед ней настоящий: острой нитью скользит в её сознание и наполняет собой каждый разлом.       Мирабель всего пятнадцать, да только Бруно не железный.       Камило являлся в её облике слишком часто, проклятым суккубом — словно в издёвку — улыбался так похоже, дерзко встряхивал лохматой макушкой и тянул к нему мягкие руки, роняя громкие капли смеха на песок.       А Бруно глаз не отводил до тех пор, пока на знакомо-чужом лице не расцветала хитрая усмешка, разрушая картину — не-Мирабель глядела лукаво, шагая к нему ближе, в насмешку, заставляя намеренно отвернуться от этого взгляда, стирая образ.       Сейчас же она перед ним настоящая: сомкни он пальцы чуть крепче — почувствовал бы чужой пульс.       Её история накладывается сверху его, и пусть звучит она иначе, финал один — хорошие люди не прячутся за стенами своего же дома.       Бруно будет гореть в аду.       И пусть.

В темноте молчат две тени: Девочка-из-солнца И Мужчина-который-мёртв.