крик в пустоту

Эмир медленно открыла глаза. Прохладный утренний ветер осторожно пробирался через открытые окна, шурша занавесками и лаская кожу. На секунду она вздрогнула от неожиданности — рядом с кроватью в кресле сидела Беллатриса. Та спокойно наблюдала, как Морган-Мэрфи спит, руки сложены на коленях, взгляд зелёный, пронизывающий. Свет утра мягко падал на её лицо, подчёркивая острые черты и холодную уверенность. Сердце Эмир на мгновение ёкнуло — этот неожиданный контраст между утренней тишиной и присутствием Беллатрисы вызывал странное сочетание тревоги и странного облегчения. Её сознание ещё не полностью проснулось, и первые секунды она не могла понять, опасна ли Беллатриса сейчас или нет. Внутри бурлило: страх, настороженность, лёгкое напряжение, но вместе с этим — тонкая нить любопытства и странного доверия, которое слизеринка чувствовала, даже не желая себе в этом признаваться. — Ты проснулась, наконец, — произнесла миссис Лестрейндж тихо, не отводя взгляда, — я наблюдала за тобой. Морган на мгновение замерла, переваривая слова, и сердце снова сжалось: боль и хаос прошлого дня всё ещё висели в воздухе, а здесь, в этой тихой комнате, между ними висела тонкая линия доверия, напряжения и скрытой игры. Эмир медленно села на кровати, аккуратно убирая с лица остатки сна. Маска обеспокоенности лёгким движением легла на её черты — глаза зеленого цвета казались тревожными, голос мягким, чуть дрожащим: — Всё в порядке? — начала она, внимательно наблюдая за Беллатрисой. — Где Повелитель? Всё прошло гладко? Блэк не спешила отвечать. Она слегка улыбнулась, зелёные глаза внимательно изучали Морган-Мэрфи. Эмир чувствовала, как каждое слово, каждый жест сейчас имеют вес. Она держала маску идеально, тщательно скрывая тревогу и усталость после недавнего хаоса. Внутри же разум бурлил: Что Беллатриса видела? Сколько она знает?  — Всё прошло… как планировалось, — наконец ответила Беллатриса, её голос был холодным, но с лёгкой искрой удовольствия. — Повелитель доволен. Эмир кивнула, слегка опустив плечи, но взгляд оставался внимательным, собирая каждую деталь, каждый оттенок настроения Беллатрисы. — Радостно слышать, — произнесла она тихо, — я… волновалась. Всё это было очень опасно. Каждое слово, каждая эмоция были рассчитаны. Эмир играла роль преданной союзницы, чтобы Беллатриса видела в ней защитницу и помощницу. Лестрейндж улыбнулась — лёгкая, почти детская улыбка, но в ней ощущалась страсть к хаосу и непредсказуемость. Она медленно встала с кресла и направилась к двери, её движения были плавными, уверенными, но в каждом шаге сквозило удовольствие от власти и контроля. — Ты, наверное, жутко голодная после того, как проспала 12 часов? — проговорила она мягко, слегка наклонив голову, но в голосе слышалась игривость, почти насмешка. Эмир дернулась, пытаясь сесть ровнее, и тут же почувствовала острую боль в области спины и головы. Удар о стену в Отделе Тайн оставил последствия, и каждое движение отдавалось как жгучая вспышка. Она сжала зубы, стараясь не выдать боли, на лице осталась маска спокойствия, хотя внутри бурлили тревога, неприятное напряжение и лёгкое раздражение: Если Беллатриса заметит слабость — она использует это против меня… нужно быть осторожной. Малахитовые глаза сдержанно следили за Беллатрисой, анализируя каждый шаг, каждый жест, каждое слово: даже в момент физической слабости Эмир держала полный контроль над своим поведением, оставаясь на виду союзницы и защитницы. — Нет-нет, всё в порядке… — тихо проговорила она, стараясь скрыть боль под ноткой обеспокоенности, — просто… немного кружится голова. Беллатриса бросила на неё быстрый взгляд, улыбка не исчезла, а лишь стала чуть шире, словно она чувствовала скрытый страх, слабость или усталость. Эмир аккуратно спустилась за Беллатрисой по широкой лестнице, держа руку за перила, другую прижав к груди. Каждый шаг отдавался резкой болью в спине и голове, отдаваясь колкой стрелой при каждом движении. Из нижнего этажа донёсся ароматный запах еды, тёплый и манящий. В животе Эмир сразу заурчало, напоминая о том, что тело требует заботы, несмотря на напряжённость и усталость. Она сжала зубы, стараясь не выдать свою слабость. Каждое движение было мучительно болезненным, но внешне она сохраняла лёгкость и грацию, как будто боль вовсе не существовала. Малахитовые глаза внимательно следили за Беллатрисой: каждый шаг, каждый взгляд её наставницы были важны для оценки ситуации. Внутренне Эмир готовилась к каждому действию, даже когда тело напоминало о себе болезненным напоминанием. — Всё в порядке, — тихо подумала она, пытаясь позволить себе небольшую человеческую слабость, одновременно удерживая маску преданности и контроля. — Нужно просто дойти… и оставаться незаметной. Запах еды проникал глубже, вызывая странное ощущение уютного, почти земного желания, контрастирующего с хаосом и опасностью последних дней. Но Эмир понимала: это лишь миг перед бурей, и каждая секунда требует точности и осторожности. Эмир шагнула в кухню и на мгновение замерла от неожиданности. Беллатриса, казалось, полностью сменила образ: спокойно раскладывала еду на столе, аккуратно расставляла тарелки, нарезала хлеб и зелень. Казалось почти невозможным поверить, что всего несколько часов назад та же женщина вершила хаос и смерть в Отделе Тайн. Эмир позволила себе легкую усмешку удивления, но быстро накрыла её маской спокойствия. Она заметила сигарету, оставленную на столе, и не удержалась — закурила, словно в этом простом действии находя минутный повод расслабиться. Она присела за стол, всё ещё сдерживая боль в спине и голове, аккуратно следя за каждым движением Беллатрисы. Малахитовые глаза фиксировали мелочи: как Беллатриса наклоняется к тарелкам, как её пальцы легко перебирают посуду, как лёгкая улыбка играет на губах. Внутри Эмир ощущала странное сочетание любопытства и напряжения: этот момент «обыденности» казался почти нереальным после всего хаоса, но она знала — каждое движение, каждое слово Беллатрисы могут быть частью её игры, а значит, каждое нужно наблюдать и анализировать. — Удивительно… — тихо подумала Эмир, делая первый затяжку сигареты. — Как можно быть такой опасной и при этом… такой… повседневной. В комнате витал аромат свежего хлеба, зелени и горячих блюд, смешиваясь с лёгким дымком сигареты. Этот контраст — тёплая, почти домашняя кухня и холодная, смертельная сущность Беллатрисы — заставлял сердце Морган биться быстрее. Эмир молча наблюдала, пока Беллатриса возилась с едой, не подозревая, что на неё смотрят так внимательно. В этом спокойном, почти бытовом жесте — как она ставит тарелки, как легко и точно двигаются пальцы — было что-то поразительно аристократичное. Каждое её движение оставалось выверенным, будто воспитанным годами привычки к власти и превосходству. Спина прямая, подбородок чуть приподнят — даже на кухне Беллатриса не переставала быть собой. И в этом была опасная притягательность. Не кричащая, не очевидная — а тихая, глубокая, от которой невозможно отвести взгляд. Сексуальность не в жестах, а в уверенности, в ощущении, что она всегда знает, что делает, и никогда не сомневается в праве разрушать. Эмир сделала медленную затяжку сигаретой, выпуская дым в сторону. Красивая. Смертельно опасная. И абсолютно непредсказуемая. Мысль пришла сама собой, и Эмир тут же попыталась её оттолкнуть. Это не восхищение. Это анализ. Так она себе сказала. Нужно видеть врага целиком — силу, слабости, обаяние, то, чем он подчиняет других. Но где-то глубже, под расчётом и осторожностью, шевельнулось неприятное осознание: Беллатриса была не просто фанатичной и жестокой. Она была притягательной в своём безумии, и именно это делало её ещё опаснее. Эмир медленно выдохнула дым и отвела взгляд, напоминая себе: Не забывай, на чьей ты стороне. Даже если она умеет выглядеть… слишком живой. Её волосы, тёмные, густые, слегка растрёпанные после сна, спадали волнами на плечи. В них было что-то дикое, неукрощённое — как продолжение её характера. Когда Беллатриса наклонялась, пряди скользили вперёд, и Эмир ловила себя на том, что следит за этим движением слишком долго. Но больше всего — глаза. Зелёные, глубокие, почти безумные. В них никогда не было покоя: даже сейчас, в тишине кухни, они таили опасность, азарт и фанатичную преданность, от которых по коже шёл холод. Это были глаза человека, который способен любить и разрушать с одинаковой страстью. — Ты ведь хорошо сдала все экзамены, Эмир? — внезапно спросила Беллатриса, словно речь шла о чём-то обыденном, почти привычном. Так спрашивают о погоде. Или о завтраке. Эмир на мгновение замерла. Вопрос был слишком… неуместным. После крови, Отдела Тайн, Сириуса, пророчества — учёба звучала почти абсурдно. Почему сейчас? Почему её вообще это волнует? Она медленно затянулась сигаретой, давая себе секунду на размышление. Беллатриса не смотрела прямо — будто между делом, но Эмир слишком хорошо знала: такие вопросы никогда не бывают случайными. — Я сдала все экзамены превосходно, — спокойно ответила она наконец, выдыхая дым. — Как и ожидалось. Беллатриса усмехнулась, поставив на стол тарелку. Улыбка была довольной, почти хищной. — Я так и думала, — сказала она мягко. — Ты умная. Сильная. Быстрая. Она повернулась, и их взгляды на секунду встретились. — Ты же знаешь, — продолжила Беллатриса, — что нам нужны такие волшебники и волшебницы, как ты. Чтобы позже… после всего, что произойдёт в Министерстве, у нас были свои люди. Слова прозвучали почти ласково. Но Эмир почувствовала, как внутри что-то холодно сжалось. Вот оно. Не забота. Отбор. Она поняла: речь шла не об экзаменах. И даже не о школе. Речь шла о будущем, которое Беллатриса и Повелитель уже делили на части. Эмир медленно кивнула, сохраняя выражение согласия, хотя внутри вспыхнула тревога. — Конечно, — ответила она ровно. — Сила должна служить правильной стороне. Пока вы думаете, что я ваша. Беллатриса улыбнулась шире, явно довольная ответом. Беллатриса наложила еду сначала Эмир, затем себе — движения уверенные, почти заботливые, но в них чувствовался контроль. Она поставила тарелку перед Эмир чуть ближе, чем требовалось, будто намеренно сокращая дистанцию. После этого она уселась напротив. Не сказала ни слова. Просто смотрела, как Эмир ест приготовленную ею еду. Эмир почувствовала этот взгляд почти физически. Он не был враждебным — скорее изучающим, оценивающим. Как будто Беллатриса проверяла не только аппетит, но и реакции: уверенность движений, отсутствие колебаний, готовность принимать то, что ей дают. Еда была горячей, насыщенной, неожиданно вкусной. Эмир ела быстро — слишком долго тело было истощено, и сейчас оно брало своё. Но даже уплетая еду, она не забывала: за ней наблюдают. Беллатриса сидела расслабленно, опершись локтем о стол, подбородок чуть приподнят. В её глазах читалось странное удовлетворение — будто сам факт, что Эмир ест, был подтверждением правильности её выбора. Она проверяет меня, — поняла Эмир. Не словами. Делом. Тишина между ними была плотной, насыщенной. В ней не было неловкости — только ожидание. Как будто этот завтрак был не просто едой, а частью негласного договора. Беллатриса наконец чуть улыбнулась — медленно, едва заметно. И Эмир поняла: её приняли. По крайней мере — пока. Когда Эмир доела последнюю ложку, в кухне стало неожиданно тихо. Тарелка опустела, напряжение в теле слегка ослабло, и лишь тупая боль в спине напоминала о прошедшей ночи. В этот момент дверь мягко отворилась. В кухню вошли Люциус и Нарцисса Малфой — оба спокойные, почти умиротворённые. На их лицах играла лёгкая, сдержанная улыбка, непривычная для утра после крови, битвы и провала в Министерстве. Нарцисса первой подошла к Эмир. Движения её были осторожными, почти материнскими. Она положила ладонь девушке на плечо — жест короткий, но тёплый. — Хорошо справилась, — сказала она мягко. — Тебе уже лучше? Эмир почувствовала лёгкое давление ладони и сдержала рефлекторное напряжение. Она просто кивнула, не поднимая лишних слов. Иногда молчание было безопаснее любого ответа. Нарцисса улыбнулась чуть шире, будто приняла этот кивок как подтверждение не только физического состояния, но и лояльности. Люциус наблюдал со стороны. Сегодня от него веяло неожиданным спокойствием и почти доброжелательностью. В его взгляде не было подозрения — скорее удовлетворение, словно он видел в Эмир удачно сделанную ставку. — Ты проявила себя достойно, — произнёс он ровно. — Такие качества редко остаются незамеченными. Эмир опустила взгляд, принимая слова как должное, хотя внутри всё оставалось настороженно сжатым. Они считают, что я одна из них. И именно в этот обманчиво спокойный момент дверь кухни снова открылась. На пороге появилась Джулия Гриффин. Мир вокруг будто слегка качнулся. Плечи Эмир инстинктивно зажались, словно тело среагировало раньше разума. Ломящая боль в спине и голове тут же напомнила о себе, усилившись, будто прошлое пришло не только в образе человека, но и в виде физического удара. Она здесь… Эмир медленно поднялась. Движение далось тяжело — боль прошила позвоночник, дыхание сбилось. Она зажала сигарету в уголке рта, будто это был единственный якорь, позволяющий удержать равновесие и не показать слабость. Не глядя ни на кого, она направилась к выходу. Нельзя. Не сейчас. Не при них. Но едва Эмир сделала шаг, как голос остановил её. — Эмир. Джулия Гриффин произнесла имя спокойно, почти мягко — слишком спокойно, чтобы это не резануло. Эмир замерла. Пальцы непроизвольно сжались, ногти впились в ладонь. — Подожди. В комнате повисла тишина. Беллатриса прищурилась, мгновенно почувствовав напряжение. Люциус и Нарцисса обменялись быстрым взглядом — внимательным, оценивающим. Эмир медленно обернулась. Лицо оставалось холодным, почти отстранённым, но внутри всё сжалось в тугой узел. Сигарета тлела, дым поднимался между ними, словно тонкая завеса между прошлым и настоящим. — Ты так просто уходишь? — спросила Джулия, делая шаг вперёд. В её взгляде было слишком много — узнавание, боль, вопрос, который не требовал слов. Эмир медленно выдохнула дым. — Мне нехорошо, — произнесла она ровно. — Это всё. Но голос, как бы она ни старалась, прозвучал чуть ниже, чем обычно. Беллатриса поднялась медленно. Стул тихо скользнул по полу, и этот звук прозвучал громче любого заклинания. Она встала между Эмир и Джулией почти незаметно — слишком естественно, будто это место всегда принадлежало ей. — Думаю, — произнесла Беллатриса лениво, с тенью улыбки, — ты не вовремя. Её взгляд скользнул по Джулии Гриффин сверху вниз — оценивающий, холодный, хищный. В нём не было ни интереса, ни страха. Беллатриса слегка повернула голову к Эмир, будто проверяя, на месте ли она, жива ли, под контролем ли. — Она ранена, — продолжила Беллатриса тем же мягким тоном, от которого становилось не по себе. — И устала. Если тебе есть что сказать — это подождёт. Джулия напряглась. Она явно почувствовала давление — не магическое, а куда более опасное. Беллатриса не угрожала напрямую. Она просто была угрозой. — Я просто хотела поговорить, — ответила Джулия, стараясь держаться, но голос всё же дрогнул. Беллатриса усмехнулась. — Конечно, хотела. Она сделала шаг ближе. — Но не сейчас. И не здесь. Эмир стояла за её спиной, чувствуя странное, почти болезненное ощущение: её защищают. Не из доброты — из собственности. Из убеждённости, что то, что принадлежит Беллатрисе, трогать нельзя. Беллатриса чуть наклонилась к Эмир и тихо, почти шёпотом, сказала: — Иди. Я разберусь. Это был не совет. Это был приказ — и одновременно обещание. Эмир, не поднимая глаз, кивнула и сделала шаг к выходу. Сигарета всё ещё тлела в уголке рта, сердце билось слишком быстро, но она подчинилась — потому что сейчас это было безопаснее всего. За её спиной Беллатриса снова обратилась к Джулии, и в голосе больше не осталось ни мягкости, ни игры: — В следующий раз, прежде чем останавливать моего человека, — сказала она холодно, — подумай, стоит ли тебе это. Эмир вышла, не оглядываясь. Но она знала: это вмешательство Беллатрисы было не просто защитой. Это был знак. Её больше не считают прошлым. Её считают чьей-то. Эмир с трудом поднялась на второй этаж, зашла в комнату и, закрыв дверь, опёрлась на неё спиной, на секунду зажмурившись от боли. Пальцы дрожали — не от холода, от усталости и отдачи каждого движения в позвоночнике. Она стянула футболку через голову и осталась полуголая среди комнаты. Подошла к зеркалу, всматриваясь в отражение, будто оно могло сказать больше, чем ощущения. — Мне кажется, я повредила спину… — глухо сказала она самой себе и медленно начала разматывать бинт. Ткань отходила тяжело, местами присохшая. Эмир стиснула зубы. На коже проступили тёмные, неровные порезы — следы стекла, глубокие, злые, ещё не до конца затянувшиеся. Кровь выступала тонкими линиями, будто раны вспоминали о себе. В этот момент дверь открылась. Без стука. Эмир резко обернулась. Беллатриса уже была в комнате — словно всегда здесь и была. Взгляд её мгновенно упал на спину Эмир, и в следующую секунду в ней вспыхнуло что-то опасное, густое, почти яростное. — Ты с ума сошла? — вырвалось у Эмир прежде, чем она успела подумать. Голос сорвался. — Ты вообще понимаешь, что это моя комната? Ты не можешь просто— Боль, усталость, злость, страх — всё навалилось разом. Она повысила голос, сама этого не желая. Беллатриса остановилась. Не шагнула ближе. Не ответила сразу. Лишь напряглась — как струна. Эмир выдохнула и тут же опустила голову. — Прости, — сказала она уже тише, сдавленно. — Я… не должна была кричать. Просто… нервы. Тишина повисла плотная. Беллатриса медленно закрыла дверь за собой. Щелчок замка прозвучал неожиданно громко. — Ты ранена, — сказала она наконец. Не вопрос. Констатация. Она подошла ближе, но не коснулась — остановилась на расстоянии вытянутой руки. Взгляд её скользил по ранам с мрачной сосредоточенностью. — Это не царапины, — продолжила она тихо. — Тебя должно было разорвать там… — губы дрогнули, в голосе проступила злость. — Они заплатят за это. Эмир усмехнулась криво, всё ещё держась за край комода. — Не начинай, — устало сказала она. — Я жива. Это главное. Беллатриса медленно подняла на неё глаза. — Именно поэтому, — произнесла она холодно, — я и вхожу без стука. В её взгляде не было извинения. Но было другое — беспокойство, которое она даже не пыталась скрыть. Беллатриса всё-таки сделала шаг вперёд. Медленно. Так близко, что Эмир почувствовала её тепло раньше, чем прикосновение. Пальцы Беллатрисы поднялись не сразу — сначала зависли в воздухе, будто давая шанс отстраниться. Эмир не двинулась. Тогда Беллатриса коснулась её спины. Осторожно. Почти благоговейно. Кончиками пальцев, обходя раны, не задевая кожу напрямую — словно изучала карту боли. — Тише… — произнесла она негромко, и в этом слове не было приказа, только странная мягкость. — Я не собираюсь причинять тебе вред. Эмир вздрогнула — не от боли, а от неожиданности. От того, как это было сказано. — Ты всегда так входишь, — холодно бросила она, но голос уже не держался. — Будто имеешь право. Беллатриса усмехнулась, наклонившись ближе, так что её дыхание коснулось шеи Эмир. — А ты всегда так злишься, — ответила она почти шёпотом, — когда кто-то видит тебя настоящую. Пальцы скользнули выше — не по ране, а рядом, по плечу. Большой палец задержался, слегка сжимая. Эмир поймала её взгляд в зеркале. Тёмные глаза Беллатрисы были опасно спокойны. В них не было насмешки — только интерес. Живой. Настойчивый. — Ты сильная, — сказала она тихо. — Но сейчас ты позволяешь себе быть уязвимой. Это… редкость. — Не обольщайся, — ответила Эмир, с усилием сохраняя ровный тон. — Это временно. Беллатриса наклонила голову, будто оценивая её. — Всё временно, — сказала она с мягкой усмешкой. — Вопрос лишь в том, что мы делаем в эти мгновения. Она отступила на полшага — ровно настолько, чтобы прикосновение исчезло, но ощущение осталось. — Я принесу зелье, — добавила Беллатриса уже другим тоном. — И бинты. На этот раз — нормальные. Перед тем как выйти, она бросила последний взгляд через плечо: — И постарайся… не ломаться без меня. Дверь закрылась. А Эмир ещё долго стояла перед зеркалом, ощущая на коже след прикосновения, которого уже не было. Через несколько минут дверь снова тихо открылась, и Беллатриса вошла, держа в руках зелья и аккуратно свернутые бинты. — Я принесла, — сказала она спокойно, но взгляд был острым, словно проверял: насколько ты устойчива к этому. Эмир отшатнулась на несколько шагов, чувствуя, как боль в спине отдает при каждом движении. — Я сама, — попыталась отрезать она, сдерживая тон раздражения. — Мне не нужна помощь. Беллатриса подошла ближе, легко, уверенно. Её взгляд стал мягче, но в нём оставалась стальная решимость. — Нет. Ты устала, — сказала она тихо, почти шёпотом, но каждая интонация была командой. — Я с тобой. Перед тем как Эмир успела возразить, Беллатриса мягко обхватила её за плечи и аккуратно усадила на край кровати. Движение было нежным, но уверенным. Эмир почувствовала, как тепло её тела передалось через прикосновение, как пульс под кожей ускорился. — Расслабься, — прошептала Беллатриса, осторожно поднимая футболку Эмир с спины, чтобы не зацепить раны. — Я не причиню боли. Эмир сжала зубы, но не смогла оттолкнуть её. Когда пальцы Беллатрисы коснулись кожи вокруг ран, холодное прикосновение бинта и теплая рука одновременно заставили сердце биться быстрее. — Дыши, — тихо сказала Беллатриса, пока аккуратно смазывала раны зельем. — Ты слишком напряжена. Эмир почувствовала как возбуждение и тревога переплелись с болью, когда пальцы Беллатрисы скользили по плечам, спине и осторожно касались краёв ран. Каждый её жест был точным, уверенным, одновременно заботливым и контролирующим. — Я могу сама, — прошептала Эмир снова, но голос дрогнул, и она опустила руку, позволяя Беллатрисе продолжить. — Ты не можешь, — ответила Беллатриса почти шёпотом, но каждая буква висела в воздухе. — Сейчас только я. Когда бинты легли на раны и зелье начало действовать, Беллатриса провела ладонью по спине, разглаживая ткань и проверяя, всё ли в порядке. Эмир почувствовала, как внутреннее возбуждение растёт — не из желания немедленного контакта, а от напряжённого, почти запретного внимания, от близости, доверия и силы, исходящей от Беллатрисы. — Ладно, — сказала она тихо, почти для себя. — Хорошо. Ты права. Только… будь осторожна с этим чувством. Оно может быть сильнее, чем боль. Беллатриса аккуратно смазывала раны Эмир, бинты ложились точно и мягко, а руки скользили по плечам и спине уверенно, но с необычной осторожностью. — Ты… — начала она, прерываясь, будто подбирала слова, — спасибо, — наконец выдала. Громко это назвать нельзя было: голос был тихим, ровным, почти обычным. Но в нём дрогнуло что-то новое, неожиданное. Эмир подняла на неё глаза, слегка удивлённая. — За что? — сухо, но мягко спросила она. — За то, что… приняла удар, — ответила Беллатриса, голос понизился, почти шепот. — Ты… ты не должна была, а сделала. Я не умею говорить «спасибо», но это… важно. Слова будто застряли у неё в горле. Беллатриса не поднимала взгляд полностью, но в её зелёных глазах впервые мелькнуло что-то человеческое — искра признания, редкая и непривычная. И в этот момент Беллатриса почувствовала необычное ощущение: человек рядом с ней, который не должен ей ничего, человек, который не зависим от её силы и не играет по её правилам — равный. — Я… редко чувствую это, — сказала она почти себе. — И это странно. Она сделала паузу, продолжая аккуратно обрабатывать раны. Каждое движение было точным, но теперь в нём появилась необычная мягкость, не свойственная Беллатрисе. Эмир, наблюдая за этим, ощутила странное тёплое, почти болезненное доверие. Эмир вышла из дома тихо, стараясь не потревожить никого. Дверь за ней закрылась с лёгким щелчком, оставив позади мягкий запах свечей и миндальной ванны. Раннее утро обвивало прохладой и лёгкой сыростью, а ветер шевелил волосы, словно напоминая о том, что жизнь продолжается. Она шла по пустынной улице, вдыхая свежий воздух и ощущая каждое движение тела, каждую боль в спине, плечах и руках. Каждый шаг отдавался напоминанием о недавней битве, но в этом отдавалась и странная сила: она выжила, она всё ещё может идти вперёд. Мысли о Хогвартсе заполняли голову: пропущенные уроки, экзамены, преподаватели, проверка знаний. Эмир понимала, что нельзя терять время, нельзя позволить боли остановить её. Но мысленно её странно тянуло обратно к дому, к Беллатрисе, к тем прикосновениям, к заботе, смешанной с хищной игрой. — Не время отвлекаться, — шептала она себе, сжимая кулаки, — школа ждёт. По мере того как она приближалась к Хогвартсу, привычная смесь тревоги и ответственности охватывала её. Коридоры, лестницы, звук шагов других студентов — всё возвращало к реальности. Раны напоминали о том, что она не такая, как все, что недавняя битва оставила свой след и на теле, и на разуме. Она вошла в замок, ощущая тяжесть бинтов и боли, но и одновременно чистую решимость: продолжать учёбу, догонять пропущенное, быть сильной. Ни один шрам, ни одна царапина не могли её остановить. Эмир молча шла по коридорам, стараясь не привлекать внимание, держа голову высоко. Внутри неё всё ещё жило воспоминание о Беллатрисе, о её взгляде, о том лёгком флирте, который оставил след.  Внутри Эмир кипела буря мыслей, но не эмоций. Шрамы на спине и плечах напоминали о недавней битве, о боли, о том, что она едва выжила. Беллатриса в последнее время сблизилась с ней — и, хотя Эмир не испытывала к ней ничего личного, эта новая, живая сторона Лестрейндж цепляла её. Каждое прикосновение, каждое внимание со стороны Беллатрисы Эмир воспринимала как инструмент манипуляции, но теперь к этому добавлялось наблюдение: она видела, что за холодной маской скрывается живой, непредсказуемый человек, и это притягивало внимание Эмир как аналитический интерес. — Это игра, — твердо повторяла она себе. — Ни одна улыбка, ни одно проявление заботы не имеют значения. Всё это лишь средство. Но черт возьми, эта улыбка. —Стиснула зубы Морган-Мэрфи. Даже когда Беллатриса открывалась с новой стороны, когда в голосе появлялась лёгкая мягкость или хитрая шутка, Эмир держала дистанцию. Она наблюдала, изучала и фиксировала каждый жест, каждую деталь — но не давала себе увязнуть в этом.  Или все таки, я полностью погрузилась в нее? — Всё ради воспоминаний, — повторяла про себя Эмир, сжимая кулаки. — И ничто больше не имеет значения. Но прикосновения, забота и защита.  Даже притягательная живость Беллатрисы, которая могла бы вызвать слабость у любого другого, для Эмир оставалась объектом наблюдения, инструментом стратегии. Никаких эмоций, ни страха, ни интереса, ни волнения — только холодная концентрация. Или по крайней мере Эмир так утешала себя.  И с этим расчётом она шла по коридорам Хогвартса, сосредоточенная на школе, экзаменах и своих целях. Внутри не было привязанности или симпатии — только расчёт и наблюдение, чтобы вернуть свои воспоминания и сохранить контроль над ситуацией. Буря мыслей и расчётов внутри Морган-Мэрфи вдруг стихла, когда в поле зрения появилась Гермиона. Девушка стояла на расстоянии, с лёгкой грустью в глазах, но одновременно — с радостью, будто всё это время она ждала Эмир. Один взгляд Гермионы заставил сердце слизеринки на мгновение замереть — не от слабости, а от осознания того, что есть кто-то, кто ждёт её без игры, без манипуляций, просто ждёт. Эмир почувствовала лёгкое облегчение, которое неожиданно прорезало холод и напряжение последних дней. Ни боли, ни стратегий, ни расчёта — только ясное понимание, что рядом есть союзник, настоящий человек, а не инструмент или противник. Она медленно приблизилась, сохраняя привычную собранность, но в голове всё ещё крутились мысли о Беллатрисе. Она знала: Лестрейндж остаётся частью её игры, но рядом с Грейнджер — мир иной, прямой и настоящий. — Гермиона… — выдохнула Эмир про себя, почти тихо. — Я здесь. И на мгновение весь остальной хаос, раны, стратегические мысли о Беллатрисе — всё это отступило. Внутри осталась лишь чистая, спокойная сосредоточенность на том, что действительно важно сейчас. Эмир остановилась всего в нескольких шагах от Гермионы. Мгновение казалось вечностью, а затем Гермиона, не дожидаясь слов, резко обняла её. — Эмир! — выдохнула она, сжимая девушку в объятиях так, будто боялась потерять. — Ты в порядке? Эмир на секунду замерла, ощущая тепло и силу этого объятия. Оно не было игрой, не было манипуляцией — это было настоящее, и именно это давало чувство безопасности, которое она давно не испытывала. — Я жива, — коротко ответила Эмир, хотя её плечи слегка дрожали от слабости. Гермиона слегка отстранилась, но держала руки на плечах Эмир, внимательно рассматривая её лицо и спину. — Джинни уже рассказала всем, что ты сделала… — сказала Гермиона тихо, но с твёрдостью. — Никто не сомневается. Ты спасла их всех. Эмир кивнула, чувствуя лёгкий комок в горле. Слова Гермионы не требовали похвалы — это было признание, спокойное и честное. — А твоя спина… — Гермиона коснулась рукой области плеча Эмир, где ещё виднелись синяки и зажившие царапины. — Ты должна быть осторожной. Не пытайся делать больше, чем можешь. Эмир села на корточки, позволяя Гермионе внимательно осмотреть раны. Лёгкая боль при прикосновении напомнила о недавней битве, но такт и забота Гермионы создавали ощущение безопасности. — Они не такие серьёзные, как кажутся, — ответила Эмир тихо, стараясь сдержать боль, — просто несколько глубоких порезов от стекла. Я… привыкла. Гермиона покачала головой, не соглашаясь. — Эмир… я не хочу, чтобы ты говорила «привыкла». Ты рисковала жизнью, и это оставило следы. Тебе нужна забота. Я буду следить, чтобы ты их не запустила. Эмир на мгновение улыбнулась, чувствуя спокойствие и настоящую поддержку, которой давно не было в её жизни. Она понимала: рядом с Гермионой она может позволить себе быть слабой, хотя бы на мгновение, не теряя контроля над собой. Кабинет зельеварения наполнялся привычным гулом: скрипели стулья, кто-то перелистывал учебники, в воздухе уже витал горьковатый запах ингредиентов. Эмир сидела ровно, с прямой спиной, игнорируя ноющую боль под формой, и механически раскладывала флаконы. Дверь открылась с опозданием. Джулия Гриффин вошла так, будто тащила за собой тяжесть целой ночи. Под глазами — тёмные синяки, веки опухшие, взгляд расфокусированный. Волосы растрёпаны, мантия застёгнута неровно. Она выглядела так, словно не спала вовсе. Несколько учеников обернулись. Кто-то переглянулся. Кто-то шепнул имя. Эмир тоже подняла взгляд. Всего на секунду. И сразу же вернулась к учебнику. Ни дрогнувшей брови. Ни тени удивления. Ни интереса. Пустота. Джулия, словно чувствуя этот взгляд — или его отсутствие, — замерла у порога, её пальцы сжались на ремешке сумки. Она искала Эмир глазами. Нашла. И тут же опустила взгляд. Эмир не отвела головы. Она просто продолжала читать рецепт зелья, будто в кабинете не происходило ничего необычного. Будто Джулия была всего лишь ещё одной фигурой в фоне — чужой, незначительной, прошлой. Внутри не шевельнулось ничего. Ни жалости. Ни злости. Ни вины. Эмир давно научилась этому состоянию — когда человек напротив может рушиться, а ты остаёшься неподвижной. Не потому, что жестокая. А потому, что иначе нельзя выжить. Джулия села за дальний стол, плечи её были напряжены, дыхание неровное. Она украдкой посмотрела в сторону Эмир ещё раз. Ответа не последовало. Для Эмир Джулия больше не существовала  как боль, пережитая и оставленная позади. Только зелье. Только цель. Только настоящее. В кабинете зельеварения стояла плотная, тягучая тишина, нарушаемая только редким бульканьем котлов. Снейп медленно ходил между рядами, его плащ шуршал по каменному полу, как предупреждение. — Сегодня вы варите укрепляющее зелье, — произнёс он холодно. — Любая ошибка — и ингредиенты придётся начинать сначала. Эмир работала точно. Руки двигались уверенно, без лишних движений. Она не поднимала головы. Где-то за спиной раздался резкий металлический звон. Ложка выпала из рук Джулии и ударилась о край котла. Несколько капель зелья выплеснулись на стол, зашипели. — Мисс Гриффин, — голос Снейпа был лениво-опасным. — Вы решили устроить здесь фейерверк? Джулия не ответила сразу. Она стояла, вцепившись пальцами в край стола, плечи дрожали. — Я… — её голос сорвался. — Я не… Она резко вдохнула, но это только усугубило всё. Глаза покраснели ещё сильнее, губы задрожали. — Соберитесь, — холодно бросил Снейп. — Или покиньте кабинет. И в этот момент Джулия сломалась. — Я не могу! — выкрикнула она вдруг, слишком громко, слишком резко. — Вы не понимаете! В классе повисла абсолютная тишина. Кто-то перестал дышать. Снейп медленно обернулся к ней. — Я не понимаю чего именно, мисс Гриффин? — Ничего! — почти выкрикнула она, слёзы наконец хлынули. — Никто ничего не понимает! Её взгляд метнулся к Эмир. Отчаянный. Просящий. Сломанный. Эмир почувствовала это — но не подняла головы. Она продолжала помешивать зелье, будто ничего не произошло. Лицо спокойное, отстранённое. Ни тени реакции. И именно это добило Джулию. — Ты даже не смотришь на меня… — прошептала она, голос дрожал. — Как будто меня никогда не было. — Достаточно, — отрезал Снейп. — Мисс Гриффин, вон из класса. Сейчас же. Джулия всхлипнула, резко вытерла лицо рукавом и, пошатываясь, схватила сумку. Проходя мимо стола Эмир, она замедлила шаг. — Я всю ночь… — слова застряли в горле. — Неважно. Ответа не последовало. Эмир даже не повернулась. Дверь захлопнулась с глухим ударом. Снейп окинул класс ледяным взглядом. — Продолжаем. И только когда шум котлов снова заполнил помещение, Эмир на мгновение остановила руку. Всего на долю секунды. Затем продолжила варить зелье — так же ровно, так же точно. Без эмоций. Без прошлого. Гермиона ненадолго задержала взгляд на Эмир. Не пристально — осторожно, будто боялась спугнуть что-то хрупкое. Она тоже любит её, — проскользнула мысль, почти как упрёк самой себе. — Я понимаю её состояние, — тихо сказала Гермиона, глядя в сторону двери, за которой исчезла Джулия. В голосе не было осуждения — только усталое сочувствие. — Что? — Эмир не сразу поняла, что слова были обращены к ней. Гермиона повернулась. — Иди к ней после урока. Она… нуждается в тебе. Эмир на секунду замерла. Не из-за Джулии. Из-за Гермионы. Её поразило, насколько естественно у Грейнджер получалось быть доброй, даже к тем, кто был сломан, неудобен, неприятен. Без расчёта. Без выгоды. Просто — потому что человек. — Нет, — резко отрезала Эмир. Гермиона нахмурилась. — Почему ты её так ненавидишь? Вопрос прозвучал спокойно, без давления. И именно поэтому он ударил сильнее. Эмир отвернулась к котлу. — Не знаю, — сказала она спустя короткую паузу. Затем добавила тише, почти зло: — Просто ненавижу. Это было неправдой. Но правда была сложнее, и Эмир не собиралась впускать её даже в собственные мысли. Гермиона посмотрела на неё ещё раз — внимательно, будто что-то поняла, но решила не говорить. Иногда доброта — это не настаивать. А Эмир продолжила мешать зелье, сжав челюсть. Холодная. Собранная. После урока Эмир всё-таки сдалась. Не потому что хотела — потому что Гермиона не отступала. Слишком спокойно, слишком настойчиво, слишком уверенно для того, чтобы просто отмахнуться. Комната Джулии оказалась на удивление тихой. Слишком. Эмир постучала. Ответа не было. Она толкнула дверь — и в следующую секунду замерла. Джулия сидела на кровати, спиной к двери. Рукава мантии были закатаны. Слишком высоко. Эмир понадобилась всего доля секунды, чтобы понять, что она видит. И ещё одна — чтобы осознать: этого видеть она не должна была. Порезы. Глубокие. Свежие. Воздух будто выбило из лёгких. Мир на мгновение сузился до этой сцены — слишком личной, слишком тихой, слишком настоящей. — …Джулия, — голос Эмир прозвучал непривычно глухо. Джулия резко обернулась. Испуг в её глазах сменился стыдом почти мгновенно. Она дёрнула рукава вниз, как будто это могло что-то исправить. — Уйди, — выдохнула она. — Ты не должна была это видеть. Эмир стояла неподвижно. Внутри не было паники. Не было слов. Только тяжёлое, давящее осознание, что всё зашло гораздо дальше, чем она позволяла себе думать. — Я не… — Эмир запнулась. Редко, почти никогда с ней не случалось. — Я не знала. — Конечно, — горько усмехнулась Джулия, не поднимая глаз. — Ты ничего не знаешь. Тебе всё равно. Это должно было быть правдой. Так было проще. Так Эмир жила. Но, глядя на неё сейчас — сломанную, сжавшуюся, отчаянно пытающуюся спрятать боль, — безразличие больше не работало. — Это не выход, — сказала Эмир тихо. Не резко. Не холодно. — Ты понимаешь это? Джулия не ответила. Её плечи дрожали. Эмир медленно закрыла дверь за собой. Не уходя. Оставаясь. И впервые за долгое время она поняла: некоторые вещи нельзя просто ненавидеть и вычеркнуть. Иногда они требуют, чтобы ты остался, даже если не знаешь — зачем и как. Комната была пропитана напряжением. Эмир закрыла дверь за собой и осталась стоять у неё, будто это был последний рубеж. — Не смотри на меня так, — сказала Джулия глухо. — Ты пришла сказать, что я жалкая? — Нет, — ответила Эмир сразу. — Если бы я так думала, я бы не пришла. Это повисло между ними. Джулия сжала ткань мантии на коленях. — Тогда зачем? Чтобы убедиться, что мне ещё больнее? — Потому что ты переходишь грань, — сказала Эмир жёстко. — И потому что я не собираюсь делать вид, что не видела. — А раньше делала, — резко бросила Джулия. — Тебе всегда было всё равно. Эмир выдохнула сквозь зубы. — Да. Пауза. — И я не буду лгать и говорить, что внезапно стало не всё равно. Джулия вскинула голову. — Тогда уходи. — Нет, — Эмир осталась на месте. — Потому что есть разница между «мне всё равно» и «я позволю тебе разрушить себя». Джулия рассмеялась коротко, почти истерично. — Какая благородная разница. — Я не благородная, — холодно сказала Эмир. — И я не спаситель. Я не твоя опора, не твой смысл и не твой выход. Она сделала шаг ближе. — Но я не позволю тебе остаться с этим одной. Джулия опустила взгляд. — Ты даже не понимаешь, что делаешь. — Понимаю, — ответила Эмир тише. — Я делаю то, что ненавижу. Остаюсь. Внутри её разъедала злость — на себя, прежде всего. Зачем ты пришла? Зачем смотришь? Это не твоя война. — Я не могу это остановить, — прошептала Джулия. — Даже если захочу. Это было не признание. Это было поражение. И именно в этот момент Эмир поняла: она не справляется. Она молча достала палочку. Джулия напряглась. — Что ты— — Тихо, — сказала Эмир. — Я не для тебя. Патронуса она не вызывала. Просто короткое заклинание связи. Гермиона. Приди. Сейчас. Когда палочка опустилась, Эмир почувствовала, как дрожат пальцы. От злости. От бессилия. От того, что она всё-таки здесь. — Ты зовёшь её, — поняла Джулия. — Значит, всё серьёзно. — Да, — ответила Эмир. — И мне плевать, злишься ты или нет. Она отвернулась к окну, сжимая челюсть. Ты ненавидела это. Всегда. Слабость. Зависимость. Чужую боль. И всё же она осталась. Не как спаситель. Не как любимая. А как человек, который не ушёл, когда было проще всего хлопнуть дверью. За стеной послышались шаги. Эмир не обернулась. Дверь открылась резко. Гермиона остановилась на пороге — и всё поняла сразу. Не по порезам. По тишине. По напряжённым плечам Джулии. По тому, как Эмир стояла сбоку, слишком прямо, слишком неподвижно. — О… — выдохнула Гермиона. И больше ничего не сказала. Её взгляд скользнул по комнате, задержался на руках Джулии, судорожно спрятанных под рукавами, и вернулся к Эмир. В нём было всё: тревога, боль, понимание. — Я не просила тебя её звать, — резко сказала Джулия. — Убирайтесь обе. — Нет, — ответила Гермиона тихо, но твёрдо. — Я никуда не уйду. — Это не твоё дело! — голос Джулии сорвался. — Никого из вас! Она попыталась встать, но Гермиона уже была рядом. — Джулия, пожалуйста. Дай я— — Не трогай меня! — она отдёрнула руки, почти в панике. — Я сказала — не надо! Гермиона замерла, растерянная, не зная, как подступиться. И тогда вмешалась Эмир. — Хватит, — сказала она жёстко. — Не смей, — прошипела Джулия, отступая. — Не смей меня держать— Но Эмир уже сделала шаг вперёд. Это не было аккуратно. Это не было мягко. Она перехватила Джулию за запястья и прижала к кровати, фиксируя движения. Сильно, уверенно, так, чтобы та не могла вырваться — но не причиняя новой боли. — Эмир! — резко сказала Гермиона. — Делай, — отрезала та. — Сейчас. — Отпусти меня! — Джулия билась, захлёбываясь словами. — Ты не имеешь права! Ты ненавидишь меня! — Да, — холодно ответила Эмир, не ослабляя хватку. — И именно поэтому я здесь. Джулия замерла на секунду, ошеломлённая. — Я не делаю это потому, что люблю тебя, — продолжила Эмир низким голосом. — И не потому, что мне жаль. Я делаю это потому, что ты не умрёшь у меня на глазах. Поняла? Гермиона сглотнула, но взяла себя в руки. Руки дрожали, когда она доставала бинты и зелье. — Джулия, — сказала она тихо, почти умоляюще. — Я знаю, что ты злишься. Но если ты не дашь помочь сейчас, будет хуже. Я не враг тебе. — Вы все против меня… — прошептала Джулия, уже без сил. — Нет, — сказала Гермиона. — Мы против того, чтобы тебе было больно. Эмир молчала. Челюсть была сжата так, что побелели скулы. Она ненавидела каждую секунду этого. Ненавидела контакт. Ненавидела зависимость. Ненавидела себя за то, что держит. Но она не отпускала. — Быстрее, — тихо сказала она Гермионе. — Пока она снова не начала вырываться. Гермиона кивнула и принялась за дело. Джулия больше не сопротивлялась. Только смотрела в потолок, часто дыша, слёзы катились к вискам. Когда всё было закончено, Эмир отпустила её так же резко, как и схватила, и отошла к окну. Руки дрожали. Она не обернулась. — Это не делает нас ближе, — глухо сказала она. — И не думай, что что-то изменилось. Гермиона посмотрела на неё внимательно. Понимающе. — Но ты осталась, — тихо сказала она. Когда Гермиона закончила и тихо отошла к столу, в комнате повисла тяжёлая, выжженная тишина. Джулия сидела, сжавшись, бинты выглядывали из-под рукавов. Она не плакала. Просто смотрела в одну точку. Эмир повернулась. Медленно подошла. Слишком близко. — Подними голову, — сказала она холодно. Джулия не сразу отреагировала. Тогда Эмир резко схватила её за подбородок, пальцы сжались жёстко, без осторожности, вынуждая посмотреть ей в глаза. — Я сказала — смотри на меня. Джулия вздрогнула. В глазах мелькнул страх. — Слушай внимательно, — голос Эмир был тихим, но в нём не было ни капли мягкости. — Ты больше никогда так не сделаешь. — Это не твоё дело… — хрипло выдавила Джулия. Эмир наклонилась ближе. — Ошибаешься. Теперь — моё. Пальцы сжались сильнее. — Если я ещё раз увижу на тебе такое — она сделала паузу, давая словам осесть, — я не буду звать Гермиону. Я не буду уговаривать. Я сделаю всё, чтобы ты больше не смогла остаться с этим одна. Поняла? — Ты не имеешь права… — прошептала Джулия, но голос дрогнул. — Имею, — резко ответила Эмир. — Потому что ты уже перешла ту черту, где «это личное» заканчивается. Она отпустила её так же внезапно, как и схватила, сделав шаг назад. — Я не твой друг. — Не твоя поддержка. — И не тот, кто будет тебя утешать. Её взгляд был холодным, почти жестоким. — Но ты не смеешь исчезать вот так. Не у меня за спиной. Джулия опустила голову. Плечи дрожали. Гермиона сделала шаг вперёд. — Эмир— — Нет, — отрезала та, не оборачиваясь. — Ей нужно было услышать именно так. Мне одного мертвеца суицидника хватает, Гриффин. Она развернулась к двери. — Это был последний раз. Запомни. Дверь закрылась с глухим щелчком. Гермиона осталась рядом с Джулией — а в коридоре Эмир на секунду остановилась, уперевшись ладонью в холодную стену. Челюсть была сжата. Руки дрожали. — Чёрт, — прошептала она сквозь зубы. Но назад она не вернулась. Когда они вернулись в комнату Эмир, дверь закрылась почти бесшумно. Тишина накрыла сразу — густая, обволакивающая, как после грозы. Эмир молча прошла к креслу у окна и тяжело опустилась в него. Спина тут же напомнила о себе тупой, тянущей болью. Она поморщилась, но всё равно потянулась, словно проверяя предел — плечи, шея, руки. — Не делай так, — сразу сказала Гермиона, подходя ближе. — Я в порядке, — отмахнулась Эмир. — Это ерунда. Гермиона скрестила руки на груди. — Ты говоришь это каждый раз, когда очевидно не в порядке. Эмир усмехнулась краем губ и отвернулась к окну. — Не начинай. Гермиона подошла ближе, остановилась рядом с креслом. — Эмир… дай я посмотрю раны. — Нет. Ответ был быстрый, почти резкий. — Я уже видела тебя после Отдела тайн, — мягко, но настойчиво продолжила Гермиона. — Ты двигаешься скованно. Тебе больно. — Пройдёт. — Само не пройдёт, — тихо сказала Гермиона. — И ты это знаешь. Эмир сжала подлокотники. Несколько секунд она молчала, глядя в одну точку. Внутри поднималось привычное раздражение — не на Гермиону, а на сам факт, что кто-то снова пытается заглянуть туда, куда она не пускает. — Мне не нужна нянька, — наконец бросила она. — Я не нянька, — спокойно ответила Гермиона. — Я друг. Это слово повисло в воздухе. Эмир медленно выдохнула. — Чёрт… — пробормотала она и, помедлив, начала расстёгивать верхние пуговицы рубашки. — Только быстро. Гермиона подошла ближе, осторожно, будто боялась спугнуть её решение. Ткань соскользнула с плеч, и стали видны зажившие, но всё ещё болезненные следы — бинты, края которых Эмир сняла слишком рано. Гермиона нахмурилась. — Эмир… это не «ерунда». — Я жива, — сухо ответила та. — Этого достаточно. Гермиона аккуратно коснулась кожи рядом с раной, проверяя, не горячая ли. — Ты могла бы не быть. И ты не обязана делать вид, что тебе всё равно. Эмир вздрогнула от прикосновения, но не отстранилась. — Я не делаю вид, — сказала она тихо. — Мне просто… привычнее так. Гермиона посмотрела на неё внимательно, почти изучающе. — Знаешь, иногда сила — это позволить кому-то помочь. Эмир криво усмехнулась. — Ты слишком умная для своего же блага, Грейнджер. — А ты слишком упрямая, — ответила Гермиона и мягко улыбнулась. — Но всё равно покажи мне всё. Я аккуратно. После короткой паузы Эмир кивнула. Неохотно. Но — позволила. Ночь в Хогвартсе наступила незаметно. За окном потемнело, коридоры стихли, и только редкие шаги дежурных портретов отзывались эхом где-то вдалеке. Гермиона осталась. Не спросила — просто не ушла. Эмир сидела всё в том же кресле, закутавшись в мантию. Боль в спине притупилась, стала фоном, но усталость навалилась тяжёлым грузом. Она поймала себя на том, что больше не держит плечи напряжёнными — редкое состояние. — Ложись, — сказала Гермиона тихо. — Тебе нужно отдыхать. — Я не усну, — отозвалась Эмир. — Уснёшь, — спокойно ответила та. — Я здесь. Эмир фыркнула, но всё же поднялась и медленно дошла до кровати. Движения были осторожные, выверенные. Гермиона подошла ближе, поддержала за локоть — не настаивая, не тянув. Эмир позволила. Она легла, отвернувшись к стене. Несколько секунд лежала неподвижно, будто ожидая, что тишина снова станет враждебной. Но этого не произошло. Матрас чуть прогнулся — Гермиона села рядом, поверх покрывала. Не касаясь. Просто рядом. — Ты сегодня сделала больше, чем должна была, — сказала она негромко. — И для Джулии. И для себя, даже если не хочешь это признавать. — Не делай из этого подвиг, — пробормотала Эмир. — Я просто… не ушла. — Иногда это и есть самое сложное, — ответила Гермиона. Эмир закрыла глаза. Дыхание постепенно выровнялось. — Ты можешь уйти, если хочешь, — сказала она спустя паузу. — Я не обижусь. Гермиона улыбнулась — Эмир этого не видела, но почувствовала по тону. — Я побуду ещё немного. Она осторожно поправила край одеяла, чтобы тот не давил на спину. Этот жест был почти незаметным — и оттого особенно важным. Внутри Эмир что-то медленно отпускало. Не мысли. Не контроль. Одиночество. — Грейнджер, — тихо сказала она, уже почти во сне. — Мм? — Ты слишком… настоящая для этого мира. Гермиона тихо усмехнулась. — А ты слишком привыкла выживать в нём одна. Ответа не последовало. Эмир уснула. Глубоко. Без тревожных снов. И впервые за долгое время — не с ощущением опасности, а с ощущением, что кто-то рядом и никуда не денется. Гермиона осталась сидеть ещё долго, пока дыхание Эмир не стало ровным и спокойным.