Принцесса

      Задыхаясь под влажными от слюны губами и горячими прикосновениями огрубевших ладоней, Чонсон выгибается дугой до хруста в спине. Кажется, ещё немного, и позвоночник просто не выдержит, как не выдерживает он, жмурясь до цветных пятен перед глазами. Ему приходится прикусывать губы до крови, которую Хисын тут же слизывает с довольным огоньком во взгляде, чтобы не издавать самые непристойные звуки в его жизни и не получать нагоняи от соседей за отвратительный шум посреди ночи. Чонсон сжимает в пальцах недавно выглаженную и постеленную простынь, которую тщательно выбирал перед возвращением домой, чтобы порадовать своего бойфренда, и персиковая ткань мнётся. Но это всё ничто по сравнению с тем, что творится у него в голове.       Там — непроглядная тьма, из-за которой не видно ничего дальше кривоватой улыбки Хисына, а из звуков только его хриплый шёпот, уговаривающий не сдерживаться.       Чонсон так не может, но всё равно стонет от удовольствия.       Потому что Ли Хисын ведёт поцелуи по всей его шее, пальцами ласково надавливая на бёдра. Кажется, те скоро будут одного цвета с лицом Чонсона — такие же красные, почти бордовые. Но Хисын просто усмехается, счастливый из-за проделанной работы: распластавшийся на постели Чонсон с выступающим на лице потом и краснеющей кожей на шее, плечах и груди.       Чонсон тяжело дышит, откидывая голову назад и закатывая глаза от удовольствия, хотя это только начало. Всё самое с ума сводящее и будоражащее что-то дикое внутри — впереди. Сейчас это уже не пугает, но пальцы на ногах заставляет подогнуться от предвкушения. Он уже хочет узнать, что будет дальше, и как далеко они сегодня зайдут.       — Настолько соскучился по мне, малыш? — Хисын хрипло смеётся в его пылающее ухо, не обращая внимания на лёгкий удар в плечо и обдавая дыханием кожу на основании шеи. Он кусает дергающийся кадык, наслаждается тихим скулежом и мысленно задаётся вопросом — как тут устоять? — Мой сладкий малыш. Мой.       Чонсон задыхается, чувствуя себя словно в адовом пламени, а по коже бежит пот. Хисын напоминает дьявола-искусителя, когда ведёт подушечками пальцев по груди до резинки чуть спущенных домашних штанов. Всë это мучительно медленно, но чертовски волнительно. Хисын даже слегка оттягивает резинку, резко отпуская и улыбаясь. Чёрт возьми, пытки будут лояльнее и человечнее, чем то, что творит сейчас его парень.       — Что желает моя принцесса? — Хисын облизывает пересохшие губы, обводя пальцами контур штанов и выгибая бровь. — Сегодня я полностью в твоём распоряжении, принцесса.       Он дразнится намеренно, но на подкорке сознания понимает, что долго не продержится. Прелюдии это, конечно, хорошо, да и Чонсона нужно подготовить к продолжению встречи, но не тогда, когда Чонсон и его действия — совсем неосознанные и невинные — сносят крышу.       Чонсон сглатывает вязкую слюну и едва не рычит на прозвище. Не раз ведь говорил, что это его раздражает. Кто вообще называет своего парня «принцессой»? Очевидно единственный и неповторимый Ли Хисын, у которого на голове корона вместо шапки. Собственное превосходство признавать и показывать людям тоже надо. Но «принцесса» желает многого, о чём спешит любезно сообщить ожидающему парню, притягивая его за шею ближе. Между их лицами остаются считанные сантиметры, и Хисын видит в глазах напротив не только себя, но и необъятные просторы Вселенной. Это объясняет, почему у Чонсона такой пленительный взгляд и почему из этого капкана уже не выбраться.       — Хочу чувствовать тебя в себе, — Чонсон копирует недавнее выражение лица Хисына, и тот тихо смеётся, качая головой. — Или тебе мало?       — Мне всегда будет мало тебя, малыш.       Хисын сжимает пальцами чужой подбородок и целует сначала острую линию челюсти, а затем опухшие губы. Чонсон его прекрасно понимает, углубляя поцелуй и обнимая за шею. Хисыну было мало до начала их отношений — больше всего на свете хотелось заполучить Чонсона и ни за что не отдавать другим. Ему мало и сейчас. Неважно, сколько времени они проведут друг с другом, он продолжит нуждаться в Чонсоне как в воздухе, но его трудно сравнить с чем-то.       Чонсон одновременно заменяет и еду, и сон, и отдых, и работу.       Хисын второй ладонью сжимает его бедро, оставляя на нежной коже ещё одну порцию фиолетовых синяков. На что Чонсон, к их общему удивлению, не жалуется, просто притягивает как можно ближе к себе и улыбается в поцелуй. Его улыбка со вкусом мёда, сладкой кукурузы и недавнего чачжанмëна. Всё так приторно, что Хисын не выдерживает — отстраняется и стонет. Но тут же приближается обратно, утыкаясь лбом в плечо, которое едва заметно подрагивает от его ласк. Чонсон, скользя пальцами по его руке, поднимается до лопаток и рисует на оголённой коже незамысловатые узоры. А второй ладонью зарывается в волосы над ухом и массирует голову, наслаждаясь ответным мурчанием.       — Как можно быть таким сладким, чёрт возьми?       Его пробивает внезапная дрожь. От низкого, глубокого голоса даже волосы на затылке встают дыбом. И в штанах становится с каждым моментом всë теснее? Но Хисын, как назло, не торопится менять это — он вновь усмехается, впечатывая в матрас и припадая губами к шее. Скоро там не останется ни одного живого места. Чонсону стоит поругать своего парня за беспечность и желание показать, кто кому принадлежит, но он сделает это утром — сейчас он высоко стонет, отбрасывая все мысли о соседях. Отчётливо помнит все их удачные и не очень попытки размножения.       — Ты как конфетка, которую хочется есть целую вечность. Чёртов леденец.       Чонсон кивает, в отместку впиваясь ногтями в кожу на спине, и приподнимает бёдра в поисках трения. Если играть, то играть на равных и по общим правилам.       — А ты как Змей-искуситель, что обманул Еву…       Он не добавляет, что чувствует себя этой самой согрешившей Евой, но, судя по темнеющему взгляду Хисына, тот молчание понимает правильно и уже мысленно оценивает. Грёбаный стратег, который плавно толкается языком за щеку, дразня ещё сильнее, и упирается пахом в чужой, позволяя Чонсону делать с ним, что его душа пожелает. А хочет Чонсон в таких количествах, о которых в приличном обществе говорить не принято, пусть и покорно переворачивается на живот, поддерживаемый сильными руками. Талию словно обжигает, но он знает — с утра там останутся отпечатки пальцев, которые он будет рассматривать в зеркале в свободное время и вспоминать происходившее предыдущей ночью. Хисын чмокает левую лопатку, на секунд лишаясь дыхания из-за открывшегося перед ним вида.       Ли Хисын — победитель по жизни, но фортуна явно была за него, когда Чонсон стал его парнем, поэтому он ведёт дорожку поцелуев до поясницы, оставляет самый влажный и звонкий чмок рядом со штанами. Наблюдает, как вдоль позвоночника бегут мурашки, и радостная улыбка расцветает на губах против воли. Он скучал. По тому, как улыбается Чонсон, когда ощущает узел перед разрядкой; как превращаются его поддразнивания и бессмысленные разговоры в стоны; как срывается голос на крик и как прикрываются от удовольствия глаза во время оргазма. Хисын сходил с ума, желая увидеть и услышать это всё снова.       Конечно, он счастлив, что после тяжёлых учебных семестров Чонсон наконец смог увидеться с родителями, но ноющее чувство в груди не давало спокойной жизни, так что в следующий раз они поедут вместе. Хотя бы на пару дней, а то несколько недель похожи на наказание за всё хорошее.       — Хён? — голос Чонсона звучит как-то приглушённо и осторожно, и Хисын моргает, склоняясь к нему. — Всё хорошо?       — Всё прекрасно, принцесса. Просто задумался о том, как сильно люблю тебя.       Он, прижимаясь бёдрами к ягодицам Чонсона, которым готов петь отдельные серенады, на пробу толкается пару раз и едва не кончает от звонких стонов. Чонсон упирается согнутыми локтями в подушку, но та постоянно съезжает, и он просто прячет лицо в её складках, выдыхая. Его всхлипы прерываются молящими просьбами закончить издевательства, но Хисын сверху качает головой и проезжается членом по его заднице. Задушенный стон превращается в первый вскрик, обрывающийся лишь одним словом — «продолжай».       Чонсон сведёт его с ума, но Хисын ухватывается за его приказ и не перестаёт гнаться за их удовольствием, потому что Пак Чонсон — искусство, и он будет повторять это до тех пор, пока вся планета не узнает о его прекрасном парне.       — Как желает моя принцесса? Сверху или снизу? — Хисын целует загривок, приподнимает живот Чонсона рукой, обнимая поперёк талии и вновь двигаясь. — Такой хороший малыш. Хороший… Самый прекрасный, самый лучший для хёна. Давай, сделай это, малыш. Кончи для меня, принцесса.       Чонсон в ответ лишь стонет, упираясь лицом в подушку. Вот же дьявол!       На обоих штаны, поэтому из-за слоя одежды ощущения притупляются, но ему хватает и этого, чтобы кончить с именем Хисына на выдохе, чувствуя облегчение и балансируя на грани сознания. Для его разрядки Хисын сделал самый минимум, но, видимо, месяц без секса и правда их потрепал. Или — он не исключал и такой вариант — проснулись его кинки и фетиши? Чёртова любовь Чонсона к похвале. В повседневной жизни он не реагирует на комплименты и одобрение окружающих людей скулежом и мокрыми трусами, пока не возвращается к Хисыну, который наедине позволяет себе перейти все построенные границы, иногда даже снести их, поэтому подбирает множество приятных слов. Принцессой Хисын зовёт его именно по этой причине — случайно брошенная шутка развилась в целый кинк.       И сейчас Чонсон не в состоянии думать, из-за чего так быстро кончил, отрывая от подушки голову, просто отрицательно мычит и поворачивается на спину, а мокрая ткань трусов неприятно липнет к телу. Хисын любуется им с тупой улыбкой, одновременно словно пришибленный подушкой и какой-нибудь художник своим творением. Но разве Чонсон похож на искусство? Есть люди намного красивее него, симпатичнее, привлекательнее, тем более в этом мире существует Ли Хисын, который с каждым годом становится всё прекраснее, будто отличное вино.       Ответ Чонсон получает тут же, захлëбываясь слюной и царапая кожу на плечах парня.       — Вот этим, — Хисын ведёт пальцами по его шее, замирает на груди, а через секунду движется дальше. — Этим, — аккуратно давит на бока, и Чонсон закусывает губы, чтобы не застонать. Ох, как же хорошо!.. — Этим, — он давится слюной, когда ладонь ложится на его член, сжимая у основания. — И этим, малыш.       Чонсон жмурится снова.       — Ты не просто красивое тело и лицо. Ты самый замечательный человек, которого я когда-либо встречал. А ты знаешь, я знаком со многими, — Чонсон не раз становился свидетелем новых знакомств парня с другими людьми, но это меняет немногое. — Я люблю тебя, Чонсон-а. Не только твоё тело, но и твоё сердце. Твою душу. Твои мысли. Твой взгляд на меня, когда думаешь, что я не вижу. Я всегда вижу тебя, где бы мы ни были. Потому что я смотрю только на тебя, принцесса.       Внутри ураган сносит всё на своём пути, переворачивая органы, но Хисын нежно целует его в лоб, чтобы успокоить и уничтожить в корне его сомнения.       — Хочешь продолжить, принцесса?       Чонсон раздражённо выдыхает, про себя считая до десяти и стараясь не двинуть пяткой в чужой нос. Как только ума хватает задавать такие идиотские и неподходящие по времени вопросы? Неужели настолько непонятно, что он буквально сгорает от желания, а внутри всё скручивается от нетерпения? Тем более он уже почти отошёл от первого оргазма, готовый к продолжению.       — Просто возьми меня наконец.       Хисын смеётся, прося приподнять бёдра и стягивая одежду. Со штанами он не церемонится, закидывая их в дальний угол полутёмной спальни. Не самое умное решение, всё-таки одежда с утра понадобится, но трусы улетают туда же. Ничего, новые найдут. Или вообще без них обойдутся. Хисын не планировал расставаться с кроватью надолго.       — Чонсон-а, ты готовился? — на мгновение замерев над ним и восхищённо глядя сверху вниз, уточняет Хисын, и Чонсон кивает. — Тогда обойдёмся двумя пальцами?       Конечно, он готовился. Он провёл в ванной не один час, хотя дурацкие клизмы до сих пор ненавидит. Штуки эти радости у него не вызывают, зато строгий и осторожный Ли Хисын — да. С первого дня, как они познакомились, как начали встречаться и как решили заняться любовью, для него самое главное — комфорт и удобство Чонсона, поэтому о спонтанном сексе никто не вспоминает.       «Ты и твои желания важны».       — Хороший мальчик, — он щёлкает пальцами его по носу, и Чонсон задерживает дыхание. Это обращение точно доведёт его. — Люблю тебя, принцесса.       Чонсон отвечает на мягкий поцелуй, а, отстраняясь, смотрит, как Хисын избавляется от оставшейся одежды. Его тело и перекатывающиеся под бледной кожей мышцы в полумраке комнаты заставляют на секунду усомниться в его реальности. Но Чонсон быстро отметает и эти назойливые мысли. Ли Хисын живёт и давно называет себя его парнем.       — И я тебя, хён, — он чмокает в кончик носа, прежде чем отпустить за презервативами и смазкой.       Хисын уходит неохотно, задерживаясь руками на его теле, и роется в сумке, стоящей возле двери. Она была заброшена туда сразу же, как только они оказались в спальне Чонсона.       — И, хён… — Чонсон раскидывает руки на постели, слегка поворачивая голову в сторону парня.       Его голос звучит тихо, а перед глазами всё плывёт. Кажется, комната качается, как при шторме, что неудивительно. Тело приходит в норму после сильного оргазма.       — М? Что-то нужно, принцесса?       «Ты».       Хисын забирается на кровать, оставляя баночку смазки рядом с собой, и они лениво целуются под шуршащие звуки упаковок презервативов, скатывающихся к ногам. Фольга царапает его колено, и он со смешком отодвигает всё обратно.       — Ты уже опередил меня, — Чонсон хихикает, указывая взглядом на простыни, и Хисын непонимающе выгибает бровь. — Я хотел предложить никуда не торопиться.       А после он тоже смеётся, согласно кивая.       — Всё для тебя, принцесса.       Чонсон жмурится, когда крышка от баночки падает на простынь. Хисын обильно обливает пальцы, растирает смазку по всем фалангам, а затем касается его бёдер. Издевается. Гад. Даже не скрывается и подмигивает. Смазка пахнет малиной, а перед глазами сразу же появляется образ хитрющего поганца Ким Сону, что посоветовал этот бренд. Вроде наоборот должно быть, но сгоравшему тогда со стыда Чонсону было глубоко наплевать на правильность их действий. Он нуждался в советах уже испытавшего на себе многие прелести занятий любовью человека, и не задумывался над тем, что это он должен был консультировать мелких.       — А ещё… Я хочу… Дольше чувствовать тебя в себе.       — Ты же знаешь, что я согласен на все твои предложения по умолчанию? — Хисын смотрит на него сверху вниз, и в его глубоких — почти бездонных — глазах Чонсону тоже хочется утонуть. — Я существую для тебя, принцесса. Весь я… Только для тебя.       Хисын резво хватает подушку рядом с его головой, подкладывая под поясницу, и оставляет на внутренней стороне разведённых бедёр ласковые поцелуи. Он готов осыпать Чонсона любовью ежедневно, не прерываясь даже на сон или еду, но сдерживается из последних сил. Очерчивает контур подрагивающего ануса, а затем вводит первый палец. Чонсон, прикусывая губы, едва не обхватывает бёдрами шею Хисына, который с яркой улыбкой удерживает его.       — Я бы хотел чуть позже попробовать удушение, родной. Потерпишь ради меня? — он усмехается коварно, разминая упругие стенки, и поражается тому, какой Чонсон тугой даже после первой растяжки.       Его член истекает естественной смазкой, но Чонсон точно знает — ему всё сделать не разрешат. Хисын без лишних раздумий и заморочек возьмёт наручники или какой-нибудь люксовый ремень, в котором его руки «смотрятся ещё круче, чем талия». И непонятно вот, комплимент это или негодование. Он должен обидеться и перестать носить ремни? Или наоборот — скупить ассортимент ближайшего торгового центра?       — Хён… Ммм… Пожалуйста, — скулëж превращается в крик, когда Хисын сгибает пальцы и второй рукой сжимает бедро, и Чонсон задыхается.       — Что такое, принцесса? Хочешь ещё? — от одновременно хищного и хитрого взгляда по рукам проходят мурашки.       Хисын хочет и сам прекратить эти муки, сделать приятно обоим, но пока останавливает себя. Безопасность Чонсона превыше всего. В их сексе удовольствие не одностороннее, в конце концов.       — Пожалуйста, трахни меня, хён… Я уже не выдерживаю.       Чонсону кажется, что он рассыпается, потому что руки Хисына везде, но и нигде одновременно. Гладят, ласкают, сжимают, царапают и доставляют чертовски сильное удовольствие. Его губы бабочками исследуют кожу Чонсона будто заново, руки действуют одинаково, преследуя одну цель — свести своего парня с ума. А тяжёлое дыхание возвращает во все те ночи и дни, что они провели вместе. Чонсон не кончает, сдерживается, хотя мог с лёгкостью сделать это, ведь Хисын наконец перестаëт контролировать себя как раньше. И он царапает его спину, обнимая за шею — длинные и тонкие пальцы в его заднице ощущаются и смотрятся очень правильно.       — Тебе хорошо, малыш? — Хисын прекращает всё на долю секунду, но этого хватает, чтобы Чонсон протестующе заскулил. Он хочет ещё. И тут же давится стоном, чувствуя себя не просто хорошо — Хисын вновь двигает пальцами. Что же творит!.. — Давай, малыш, скажи хëну, как сильно тебе хорошо. Расскажи, как тебе приятно со мной. Как сильно тебе нравится чувствовать мои пальцы внутри себя.       Его шëпот в пылающее ухо лучше не делает, но Чонсон стонет согласно. Лучше только держать руку Хисына в своей во время прогулок, обнимать его, когда они, развалившись на диване в гостиной, смотрят в темноте очередной фильм на ноутбуке и целовать во время очередного свидания под небесными светилами.       — Да, хён, хорошо. Очень хорошо. Оч… ень… Ах! — хорошо настолько, что хочется это и прекратить, чтобы пальцы заменились членом, и поставить на повтор до конца жизни. Всё же хочется чего-то большего. Хорошо так, что дышать уже больно и нечем, кроме аромата твоего парфюма.       Хисын удовлетворённо усмехается, доставая пальцы и вытирая их об покрывало. Они обязательно всё постирают чуть позже, но сейчас не терпится надеть на собственный член презерватив, раскатать латекс по коже и медленно войти в Чонсона, а после жёстко втрахать его в многострадальный матрас. Тот скрипит, вторя им движениям, и пора бы его заменить, но Чонсон в своей квартире появляется всё реже, поэтому никто и не вспоминает о нём до секса.       Боги.       Хисын прикрывает глаза.       — Чонсон-а, малыш, пожалуйста, повернись на живот… Мне немного надо, я на исходе.       Мысли о Чонсоне на коленях не дают адекватно реагировать на мир долгое время. Особенно сильно фантазия старается, когда подкидывает образы связанного по рукам и умоляющего о большем Чонсона во время пар в университете или репетиций по вокалу. Его голос срывается, а перед глазами застывает одна картинка, и все до одного учителя смотрят на него неодобрительно, цокают, угрожают отстранить от пар, но он уверен — будь на его место кто-то из них, то они сразу бы всё поняли. Но мысль, что на Чонсона будут смотреть другие, что Чонсона будут касаться чужие ладони, что Чонсону будет делать хорошо не он, тошнит и выворачивает наизнанку. Никто не достоин его Чонсона, кроме него самого.       Чонсон криво усмехается, руки и ноги почти не держат, когда он отрывается от постели и прячет лицо в подушке. Это нужно было сделать ещё давно. Потому что взгляд ли с начала предупреждал, что его хотят съесть.       — Малыш, что же ты делаешь со мной…       Чонсон стонет от неожиданности, стоя на четвереньках, — Хисын снова устраивается между его ягодиц, сжимает бока и… Приказывает сдвинуть бёдра. Из голоса исчезает прежняя нежность. На смену мягкому хëну приходит Ли Хисын, обожающий власть.       — Так не хочется… ах!.. Войти в меня, да? Мог бы, чёрт… Сразу сказать… Я бы понял, может быть, — говорить трудно, хочется кричать и плакать от того, как всё прекрасно, но съязвить тянет тоже.       Что, только Хисыну это можно? Обойдётся, велика честь.       — Нет, принцесса, — Хисын наваливается всем телом, двигаясь быстро и резко. И правда — ему до оргазма остаётся немного. — Я хотел войти в тебя с того момента, как переступил порог твоей квартиры. Никогда не сомневайся в моём желании. Не смей даже, слышишь?       Чонсон расслабленно улыбается, но после быстрых, рваных движений из глаз вновь летят искры, и экстаз накрывает с головой. Хисын кончает, «принцесса» слетает с губ раньше настоящего имени. К его счастью, Чонсон не в том состоянии, чтобы злиться и устраивать разбор полётов. Живот пачкается спермой, по бёдрам и ногам стекает чужая. И будь вместо Хисына кто-то другой, он обязательно бы отправился в далёкое пешее, хотя Чонсон знает, что таким его не оставят. После секса его обязательно отнесут в наполненную до края ванную с всякими маслами и маленьким резиновым утёнком, отмоют во всех местах, осыпят синяки и засосы новыми поцелуями и, замотав большим махровым полотенцем, отнесут в свежую постель. За все годы отношений Хисын научился быть быстрым и успевать завершить несколько дел в считанные минуты.       Молчание надолго не затягивается, смешивается с попытками отдышаться, и Хисын сгребает парня в объятия, оставляя на его лбу успокаивающий поцелуй.       — Ты, как всегда, великолепен, принцесса.       Чонсон тихо смеётся, пригреваясь в родных объятиях. Хватка крепнет, и он удобнее устраивает голову на плече Хисына. Тело не двигается, разморённое и остро реагирующее на каждое прикосновение, но это ещё не конец.       — Как и ты, хён. Тоже как всегда.       Смешок исчезает в ленивом поцелуе, пока мозг пытается начать работать. Получается плохо — в ушах стоит звон, эхом отдаются стоны и тихое «хён» в потрескавшиеся губы. Чонсон невероятный, и его голос Хисын готов слушать без остановок. Плевать, что Чонсон будет ему рассказывать. хоть схожесть строения ДНК банана и человека, хоть текст случайно услышанной песни, хоть новый конспект для университета.       — Готов продолжать?       — Конечно, Хисыни-хён, — Чонсону не нужно смотреть вниз, чтобы убедиться, что Хисын постепенно возбуждается, но всё равно бросает игривый взгляд на вялый член, улыбаясь уголком губ.       Хисын хмыкает.       — Оставь свои игры для других, малыш, на меня это уже давно не действует, — он лукавит, надеясь, что пронесëт, но парень чувствует его ложь за версту — Чонсон знает, каким образом действует на него.       — Хорошо, Хисыни-хëн, я запомню, — он подмигивает и гладит ладонями плечи Хисына. Тот практически незаметно дрожит. — Поэтому, раз на тебя это не действует, трахни меня.       — Иначе что?       — Иначе я свяжу тебя и трахну сам. В позе наездника.       Чонсон так же знает, что Хисыну это понравится ещё больше, поэтому вкладывает в угрозу как можно больше дерзости. Хисын стонет, утыкаясь лицом в его плечо, а любезно подкидывающее разные изображения воображение ситуацию не облегчает.       — Ох, малыш… Знал бы ты, как я этого с нетерпением жду и хочу.