Лучший твой подарочек

Чанбин ненавидел Рождество всем сердцем. Ещё с детства, когда ему дарили какие-то дурацкие подарки, вместо того что он действительно хотел. Даже если он намекал об этом или говорил вслух, ему всё равно дарили какую-нибудь дребедень. Какой-нибудь конструктор вместо радиоуправляемой машины, книги вместо вертолёта и самое обидное — комплект для подготовки к экзаменам вместо шлема виртуальной реальности… Ну кто так делает? Кто вообще дарит необходимое на праздники в качестве подарка?! Став старше, он понял, что ничего не изменится, так что и менять своё отношение к этому безусловно романтичному — совсем нет — празднику и к его подаркам не собирался вовсе. Особенно когда у него появился Хёнджин. Хёнджин, который бредил Рождеством, начиная едва ли не с сентября, врубая рождественские песни и слушая всё что угодно с аккомпанементом бубенцов, пока Чанбин зашивался ночами в ноутбуке за годовыми и квартальными отчётами. В это время его можно было просить о чём угодно — он на всё скажет «да». Лишь бы отстали. И Хёнджин прекрасно этим пользовался аж целых четыре года. — А ты мне подарок купил? — Возьми мою кредитку, золото моё, купи всё что хочешь, — говорил Чанбин, не отвлекаясь от бесконечных таблиц. И, кажется, в какой-то момент его это знатно подвело… — Хён… Он меня, кажется, бросил… Голос дрожит, как и руки, которыми Чанбин перебирает шмотки в их общем шкафу и не досчитывается, как минимум, половины. Хёнджиновой половины. В трубке какое-то старческое кряхтение, и Чан не сразу отвечает, хоть и подаёт признаки жизни очень старательно. — Ты уверен? Почему ты так решил? — Чемодана нет. И вещей его. Тут по мелочи лежат носки какие-то трусы… и всё, хён. Как полшкафа вынес. И трубу не берёт — телефон выключен. Даже Феликс не знает, где он. Зуб даю, знает, просто не говорит. Потому что это я во всём виноват… Хён, это я во всём… — Успокойся для начала, — вздыхает он в трубку, перебивая. — Давай встретимся, не нравишься ты мне. Встретимся и обсудим, что могло произойти. Проанализируем. На свежую голову. — Не, я на свежую не могу — я рехнусь. Пиво вези, много. Я сегодня отчёты все сдал — в голове каша такая, что… — Понял. Скоро буду. Не натвори там ничего и не разнеси квартиру — улики искать будет сложнее, — наказывает ему Чан, прежде чем скинуть звонок. Легко сказать. Чанбин действительно с усилием останавливает себя, чтобы не начать переворачивать все ящики в поисках вещей Хёнджина, в поисках хоть одного доказательства, что всё в порядке. Нихрена не в порядке. До приезда Чана он разве что успевает в душ и сварить рамён с яйцами, чтобы совсем не оголодать и не свалиться замертво после того объёма пива, что притаскивает Чан. А также набирает Хёнджину раз тридцать — абонент по-прежнему не абонент. — Ну рассказывай давай по порядку, что у вас произошло. — Чан вскрывает для них обоих по бутылке и смотрит так жалостливо, что Чанбин едва не начинает плакать. — Я домой прихожу, когда он уже обычно дома… А тут прихожу — никого. И тишина. Сначала ничего не заподозрил, но потом смотрю — ужина нет, вся посуда вымыта, сухая и на полках стоит. Ринулся в спальню, а там полшкафа пустые. Почти только мои вещи висят и разложены. Ну и телефон по классике выключен. Он никогда не выключает, да и зарядка с банком всегда с собой… Максимум, бывало, на полчаса мог без связи остаться, но потом всегда перезванивал, а тут… Чанбин затыкает самого себя и собственные бесконечные речи бутылкой, пока совсем не расклеился, и в этот момент вспоминает их с Хёнджином ужин неделю назад. — Блин, хён… Это я во всём виноват. — Что такое? — уже обеспокоенно смотрит на него Чан. — Он мне подарил подарок на Рождество, а я сказал, что позже посмотрю. И не посмотрел. Господи, надо ж быть таким ослом… — А что он подарил-то? Тащи сюда, что ли… Чанбин подрывается с места, бросая палочки в ковш с уже набухшей лапшой, и бежит к письменному столу, но ни в верхнем ящике, где он оставил подарочный конверт от Хёнджина, ни в остальных ничего нет. Это начинает напрягать. — Он меня точно бросил, хён. Даже подарок забрал с собой… — тихо произносит Чанбин, смотря невидящим взглядом в раскрытые ящики стола, когда Чан нагоняет его и остаётся стоять в дверях спальни. — Это конец, хён, почему я такой мудак, скажи мне? Ответа у Чана не находится. Ни в словах, ни в дружеских объятиях, ни в бессчётном количестве пива, которое они выжирают подчистую под просмотр «Титаника», под который ревут оба запоем на пьяную голову. Та наутро напоминает о себе раньше будильника, который Чанбин забыл выключить, потому что уже сочельник и на работу не надо. Но вместо будильника на телефоне он видит целое нихрена пропущенных от Хёнджина, конечно же, и аж целое одно сообщение. Тоже не от него — от банка. — Кому там чё от тебя надо в такую рань? — возмущается не менее похмельный и помятый Чан с другого конца дивана, на котором они благополучно уснули в середине ночи, и тянется за своим телефоном, который оказывается на полу. — Твою мать, семь утра. — Хрен знает, возврат какой-то… — спросонья не вчитывается в текст сообщения Чанбин и идёт по-дружески разбивать антипохмелин на два стакана. — Башка ща отвалится. — Зато ты себя ненавидишь сейчас чуть меньше, — отзывается из-за спинки дивана Чан болезненным полустоном. — Ага, и чуть больше — тебя и твоё незнание меры в алкоголе. — Ты пил сам — я тебя не заставлял, — выгибает он бровь, принимая из рук Чанбина стакан с шипучкой. — А покупал ты. И ты знаешь, что мы всегда с горя пьём всё, пока не кончится, — плюхается рядом Чанбин со своим стаканом и только опосля с отдачей в голову морщится, понимая, какую очередную глупость совершил. Потом всё же открывает сообщение на экране заново, цедя газированную водичку по полглотка, и вчитывается в заветное «Korean Air» и «British Airways». — Так, я не понял… — М? Вопрос повисает воздухе вместе с озабоченной интригой физиономией Чана, который не шевелясь наблюдает за тем, как больной головой — или на голову? — Чанбин скачет козликом за рабочим дипломатом, потом скачет обратно с ноутом, что-то там долго тыкает, печатает и под конец выдаёт то, чего Чан очевидно не ждёт от него вообще: — А я собирался лететь в Англию, не помнишь? … потому что окропляет подушку рядом газированной водичкой, не успев проглотить вовремя. Зато глазные яблоки придержать успевает, чтоб не выпали ненароком. — У тебя настолько с памятью плохо, Бини? Лечиться не пробовал? — На наши с Хёнджином имена выездные билеты на вчерашнюю дату были куплены. И ещё обратные — тоже. И все — с моей кредитки. — У-у-у, чувак, а ты ещё тот тугодум… — обнимая подушку, сваливается ему на колени Чан, двигая ноут подальше. — Это же и был его тебе подарок, судя по всему. А возврат был, потому что твой умненький, в отличие от некоторых, Хёнджин, сдал твой билет раньше вылета, потому что ты так и не приехал. Так что теперь просто молись, чтобы твой суженый не провёл свой красивый рождественский — он же любит Рождество, да? Ты рассказывал, помню, — отпуск в счёт вашего с ним разрыва. — Какого разрыва? — Чанбин, вылупившись во все глаза, едва не тюкает его ноутбуком по голове. — Бини, он уже там. А телефон у него всё ещё недоступен. Чанбин не хочет верить. Нет-нет-нет, какой нафиг разрыв? Нет, только не в грёбаное Рождество. Он и так ненавидит этот праздник, а теперь вообще для него этот день станет траурным. Нет, так не пойдёт. К чёрту… Чанбин набирает раз, второй, третий… Звонки проходят, в отличие от вчерашних попыток, но трубку всё равно никто не берёт. А спустя какое-то время снова «абонент не абонент». — Да твою ж…! Под весь аккомпанемент тихой истерики Чан отбирает у него ноут и копается в нём молча, потом отбрасывает на подушку и идёт в спальню. Возвращается уже с джинсами и рубашкой, кидая в Чанбина. — Эй, ты чего?.. — Собирайся, в аэропорт поедем. Билетов онлайн нет, даже через Арабские Эмираты. Сочельник же… Можешь с собой сразу сумку собрать, боюсь, домой ты явно не успеешь за чемоданом, если мы купим билеты там. И паспорт… паспорт не забудь, дурака ты кусок! — заканчивает он свою речь уже из ванной. Билетов действительно нет никаких. Ни онлайн, ни в кассах. Девушки на стойках услужливо предлагают подождать в вип-зоне, Чанбин — всё ещё с лютой головной болью — растекается по стойке, пока Чан — спасибо ему огромное — решает все его проблемы, которые всё равно не решаются. Хёнджин трубку всё ещё не берёт, даже к моменту когда один счастливый билетик всего с одной пересадкой оказывается в руках у Чанбина буквально за полчаса до конца регистрации на рейс. Звонить больше некогда, и Чанбин в отчаянии посылает сообщение на выключенный номер: «Я вылетаю. Буду по местному в девять вечера с копейками. Прости дурака, умоляю. И встреть меня в аэропорту — я же даже по-английски ни бум-бум… Сжалься, я же умру с голоду, не выходя из здания». Чанбин надеется, что сообщение дойдёт хотя бы раньше, чем он прилетит в Лондон. Потому что аэропорт Хитроу — последняя точка назначения, о которой он знает. Если Хёнджин его не встретит — где его искать, Чанбин не имеет ни малейшего представления. В самолёте на Франкфурт его вырубает окончательно от пережитых нервов ещё до взлёта. Голова по прилёте болит не меньше, чем поутру, и Чанбину приходится сначала чувствовать себя ущербным, когда он пытается купить в транзитной аптеке что-то от головы, а потом ещё и тупым, когда всё же до него с огромным опозданием доходит, что на его рейсе полно корейцев. Закинувшись удачно приобретёнными не без помощи колёсами и проверив опять-таки пустую папку входящих на телефоне, Чанбин ещё немного предаётся самобичеванию на рейсе в Лондон и уже там выходит из самолёта ужасно уставший, но готовый нервничать с новой силой. А что если Хёнджин не приедет? А что если не встретит? Что если он выключил телефон специально? Что если и правда бросил его? Да, он, конечно, мудак и заслужил, но ведь можно же по-человечески? В лицо, там, не знаю? Да хоть бы по переписке? А то так молча… По-свински… Гад… Зараза… Обиделся он, видите ли…! — Увижу — уши оборву засранцу! — шмыгает носом Чанбин, бурча себе под нос, когда забирает свой скудный багаж и выходит в зал ожидания. Где, ожидаемо, никакого Хёнджина. Ни следа. Ни намёка… Чанбин проходит дальше, снимая с рук перчатки и включая телефон, чтобы проверить, вдруг сообщение всё же не прошло, вдруг его не видели, вдруг… Он озирается по сторонам, крутясь как юла вокруг своей оси, в надежде увидеть знакомую фигуру и лицо в толпе встречающих, но его ожидает абсолютный ноль. Куча корейцев, и никого даже приблизительно похожего на Хёнджина. — Я его убью… — продолжает шмыгать то ли от холода, то ли от подкравшейся обиды Чанбин, набирая снова Хёнджина и не получая ответа после долгих и безумно нервирующих гудков. — Да ну блин… Ну, пожалуйста, ну… Джинни, ответь, умоляю, я для тебя хоть звезду с неба, хоть пышную свадьбу в Европе, хоть что угодно… — в отчаянии разговаривает с гундящим гудками телефоном Чанбин, терроризируя неменяющийся экран телефона. — Правда, что ли? Даже свадьбу? — раздаётся голос Хёнджина, вторящий гудкам, и Чанбин непонимающе смотрит в экран, а потом трясёт телефон, не понимая, как он может слышать Хёнджина, если тот до сих пор не взял трубку. — Эй, может ты обернёшься хотя бы для приличия?.. Чанбин моргает два раза, отчего солёная пелена, что он не замечал до этого, срывается с его ресниц, обжигая щёки, и поворачивается на голос. Хёнджин смотрит на него с улыбкой сверху вниз и распахивает руки для объятий, в которые Чанбин не спешит упасть, всё ещё не веря, что это не сон. — Ну иди же уже ко мне, дурачьё ты моё любимое, — ласково притягивает к себе Хёнджин уже сам, гладя по волосам. — Ну и как на тебя злиться такого? Всё Рождество мне испохабил… — За «дурачьё» получишь, — супится Чанбин, обнимая его и утыкаясь плотнее в полосатую водолазку, проглядывающую из-под расстёгнутой короткой дублёнки. Греет замёрзший влажный нос и вдыхает параллельно родной запах, по которому так сильно соскучился, уже решив, что никогда с Хёнджином больше не увидится. Ну или увидится, но пообнимается вряд ли. — И за то, что без меня уехал. И за то, что не отвечал… Я из-за тебя чуть не поседел за эти сутки! Чанбин воет уже не стесняясь, чем лишь раззадоривает Хёнджина продолжать добродушно смеяться над ним, обнимая за плечи. — Вообще-то, я, как и ты, провёл почти сутки в воздухе, так что я сутки здесь и нахожусь, а ты уже вой поднял… — Так а почему ты трубку не брал, когда был в сети?! — Потому что у меня были руки заняты багажом? — возмущается в ответ Хёнджин. — А потом телефон разрядился. И в отель я приехал, уснул сразу же, потому что глаз не мог сомкнуть за полёт ни разу… Потому что ты, зараза такая, даже не удосужился посмотреть на мой подарок… — Сделанный мне за мои же деньги? — вспоминает утренний возврат за билет Чанбин. — Вообще-то подарок был нам обоим. Я хотел заплатить за билеты с твоей карты, а на мои шиковать уже здесь. Но после твоих фортелей я подумал, что это будет твой мне подарок, если ты так и не соизволишь явиться, а по приезде уж мы бы с тобой серьёзно поговорили… — дует губы Хёнджин уже совсем не шутя. — Прям серьёзно? — морщится Чанбин, наконец поднимая на Хёнджина взгляд, хоть и не выпуская того из объятий. — Прям серьёзно, молодой человек. Потому что так игнорировать мой любимый праздник я тебе больше никогда не позволю. — А что если я его не люблю? — Чанбин надеется, что Хёнджин сжалится над ним хотя бы в этом, но надежды маловато. — А меня ты любишь? — Это ещё что за вопросы? — А то. Отвечай давай, — щурится Хёнджин опасно. — Ну люблю. — Так вот Рождество — это не красная дата в календаре, Бини-хён. Это человек, который рядом. С ним Рождество хоть в сентябре, хоть в мае. Понимаешь? Каждый день. Любой. Все триста шестьдесят пять или шесть… Но только в мае и в сентябре ты в работе по уши, а сейчас у тебя законный отпуск, потому что праздник. И я хочу, чтобы ты был в этот праздник рядом со мной, потому что ты мой подарок. А твой лучший подарочек — это я. — Я уже плакал сегодня, Хёнджин. Буквально только что, — гнусавит Чанбин, снова шмыгая носом и пытаясь надавить на жалость Хёнджину. Не прокатывает. — И я уже понял. Я больше не буду игнорировать Рождество с тобой. Потому что ты мне и без подарков нужен рядом, слышишь? И ещё раз так уедешь без предупреждения, особенно в другую страну, я тебе тоже жопу откушу, понял?.. — Понял я, понял… Поехали уже, не в аэропорту же с сумками Рождество встречать…

Fin.