Губы в кровь

Частые конфликты между участниками бонтена всегда разрешались спокойно, тихо и мирно, потому что умеет большинство из них искать компромисс и договариваться о той или иной проблеме. А большинство, как известно, не значит — все. — Ты разбил мне губу из-за какой-то хуйни. — констатирует факт Ран, вытирая кровь рукавом. — Ублюдок. — Заслужено. — плюёт ему в ноги Харучие и на сто восемьдесят градусов поворачивается в противоположную сторону, чтобы уйти. Уйти, естественно, не получается, потому что за волосы крепко хватаются и тянут на себя, чтобы нанести, как ему успело показаться, прямой удар по лицу. — Отпусти! — Не кричи. — когти, что вцепились в хайтаневскую руку, старший игнорирует с шипением. — Давай этот дурацкий кОнФлИкТ прекратим сейчас же. Мы же не хотим, чтобы остальные прознали, верно? Верно. А Ран, кстати, так и не бьёт, оглядывается по сторонам в поисках людей и слизывает красноту с губ, как какой-то сладковатый бальзам. Зато Хару решает воспользоваться этим и бьёт сначала коленом в живот, а потом снова по губам. А нечего посреди рабочей недели приставать с поцелуями на глазах у начальства. Было так отвратительно на душе, когда Манджиро в момент их заигрываний мимо проходил в свой кабинет. Хотелось провалиться на месте, сделаться невидимкой, призвать метеорит с небес на Землю, чтобы неловкость ситуации мигом улетучелась, но нет. Ран и Хару остолбенели, когда Манджиро в сию же секунду послал Санзу на задание, а от Хайтани потребовал скорейший отчёт. По возвращению обратно клубничный юноша застал своего напарника не в самом лучшем внешнем виде, однако в таком довольном, что аж завидно стало и на вопрос "хули такой помятый?" получил странное "ты в курсе, какие в кабинете Майки классные окна?". Только потом смысл доходит, когда он лично к начальству на огонёк заглядывает. Окна действительно большие. Грязные. — Ты.. — сгинается на пополам мужчина и кашляет. Не ожидал такой подлянки, думал, мол, одумается напарник и задумается над происходящим. — Какая же ты.. блядская крыса.. Санзу только нос горделиво задирает, когда его волосы, выженные едкой краской, наконец отпускают. — Ну что, ты доволен результатом? Розововласый поначалу топчется на месте с нагнетающей фразы Рана. Глаза его фиолетовые как-то не хорошо потемнели в отблеске тусклых коридорных ламп, даже одичали на миг. Он пальцем кровь смазывает, улыбается снисходительно и скалится после белоснежно, вызывающе как-то. Конечно Харучие доволен. Думает, мол, давно надо было тебя поставить на место, а то, ишь, руки распустил размером с экватор, долбаный тактильный маньяк. Думает, что хочет ему вдарить ещё разок по хитрой роже, думает притвориться неудовлетворенным и ударить так сильно, чтобы тот на ногах стоять едва мог. А потом Харучие не думает ничего. Хватает Рана за рукав многострадального пиджака и за собой тащит в ближайшую подсобку, пихает туда, где пыльно, куда не ступала нога человека уже давно, туда, где пахнет сыростью и затхлостью — не то чего он ожидал, ослепленный внезапным пафосом и уверенностью. Ударяется плечом о косяк, спотыкаясь о какую-то старую швабру, и пальцами в лацканы Рана впивается, дернув на себя так, чтобы получилось точным попаданием губами в губы. Старший озадаченно моргает, когда с губ слизывают металлическое, следом толкая язык в горячий рот, будто Хару сейчас пристрелят к херам, если он так не сделает, будто это его первый и последний раз, а сегодня тот самый судный день. Да и кто знает, может реально последний с его то взаимоотношениями с Раном и неожиданными поворотами в жизни. Тут можно ожидать чего угодно. Пули в лоб, например. А Хайтани даже через поцелуй умудряется улыбаться насмешливо, глядит весело с лисьим прищуром и заставляет Хару хотеть кусаться агрессивной дворнягой, так что не смеет по итогу себе в таком отказывать — терзает нижнюю, припухшую после кулака, разбитую губу зубами, а потом оттягивает, посасывает, пытаясь кровь из всего этого паршивца высосать до последней капли — шипит, когда длинные горячие пальцы путаются в его волосах и тянут, заставляя посмотреть в блестящие сиренивые огоньки, а губы у рослого коллеги алые-алые, хочется смотреть только на них, ведь в глазах чужих все равно ничего хорошего нет, даже если и поискать хорошенько. А губы-то, ох, какие губы. Санзу гордится своим шедевром. Ладно, все грехи Рану можно простить лишь потому, что он молчит и ничего не говорит. А то мог бы сказать что-то до одури омерзительное или унизительное, как он умеет в самый неподходящий момент. Ран с фальшивой нежностью ведёт костяшками по щеке Харучие — с такой нежностью, в которую хочется верить всеми фибрами существования, ведь этого так не хватает порой за пределами этой подсобки — убирает с лица непослушную розовую прядь за ухо, чуть задевая до звона серёжки, подступается чуть ближе, обвивает ласково свободной рукой тонкую талию, а потом резко, когда Санзу расслабляется, смыкает пыльцы на челюсти так, что наверняка останутся следы от ногтей, и целует теперь сам, грубо, напористо, заставляя хвататься за свои плечи, как за спасательный круг. — Встанешь на колени, дорогой? — Нет, не встану. Пошёл нахуй. А сам медленно опускается перед ним, рискуя испортить дорогой костюм, купленный в каком-то элитном магазине Рином. Пальцы дрожат дико, дрожат так, что едва с ремнем справляются, а глубокий, низкий смех сверху заставляет только ещё больше беситься. Ух, как же он нервирует и отвлекает. Можно встать и уйти, конечно, здесь никто на мёртвой цепи не держит, дверь открыта — вперёд. Но Санзу уходить не хочется. Правда, честно-честно. Он жмурится, когда рука напарника снова теряется в его розовых порослях джунглей, однако теперь его длань не дёргает и не сжимает струящиеся пряди, гладит лишь, пока свободной рукой ему помогают решить загадку с ремнем брюк. — Открой-ка ротик, Санзу. ~ Блять. Не хватало только "скажи-ка 'А', малыш. ~". Чужой член ложится на язык как-то уж слишком правильно и знакомо. Хару тут же смыкает губы кольцом и молится всем, кого знает по слухам, чтобы тот не выдал какой-нибудь убийственной фразы, выбивающий весь настрой в очередной раз. Молчал бы в кулак, сделался бы в одно мгновение немой рыбой, притворился бы, что говорить не умеешь и не знаешь никаких букв и иероглифов вообще! — Посмотри на меня. Во рту член твердеет уже быстро, Ран толкается сразу и глубоко, игнорирует то, как Санзу с непривычки давится. Сдержать садистскую ухмылку пытается, да только давится тихим ахом, когда кусают там, внизу у основания, и снова отстраняются с кашлем. — Не притворяйся, родной, я знаю, как ты умеешь сосать и как глубоко брать в рот. — чеканит лилововласый. Глаза у напарника увлажнились, сделались большими и красными от всего и сразу. Да как он вообще посмел говорить такое, чёртов подонок. Юноша вновь чуть прикусывает ствол и чувствует, как пальцы сильно сжимаются на затылке, порождая нудную боль. — Не-а, нет. — шикает Ран и вытаскивает член, мажет по его губам и гадко ухмыляется. — Не закрывай глаза. Смотри на меня. Уяснил? Теперь юноша берет в рот уже сам, вылизывает соленоватую головку со всех сторон, пропускает за щеку пару раз и правда не смеет закрыть глаза, даже не моргает, кажется. Ран знает, что делает, когда говорит ему смотреть, знает, как Харучие от этого заводится так, будто никогда до этого с ним не ебался с ночи до утра. Ран просто уже успел его всего изучить и теперь знает про него все с ног до головы. Так нельзя людей читать, как читает он, ибо методы читки слегка отличаются для общего восприятия и понимания, но Санзу ведь ему однажды доверился прямо в руки, прямо в душу самолично без колебаний. Потому что ловил вертолёты на волне катастрофы, а под рукой никого не оказалось, кроме Хайтани, который его откачивал от прогулки по окраине того света, находясь все время рядом. Доверился однажды, а теперь отсасывает в вонючей подсобке, за стенами которой ходят и знакомые люди: вот слышится разговор Коко и Какуче, идут куда-то, по шагам, судя по всему с ними идёт и Ринчик, отстаёт, залипает в телефон, наверное. — Брата моего не видели? — спрашивает он у случайных сотрудников. — На сообщения не отвечает, мудак. А телефон, как всегда, на беззвучном режиме.. Старший хмычет. Не входило в его планы сегодня вот так проводить время с Санзу в замкнутом пространстве. Вообще-то для таких случаев существует комната отдыха, но о ней как-то думать не хотелось изначально, ведь там обычно все-то и ошиваются. — Она заперта? — тихо шепчет розововласый, отпрянув на мгновение, а член теперь мажет ему по щеке, уточняет. — Дверь. Вдруг кто-нибудь войдет? Рин, к примеру.. — М? — из мыслей выпадает мужчина. — Тебе что, страшно? — хватка в волосах вдруг становится болезненной, Ран снова направляет пах в открытый шрамированный рот. Хару послушно принимает, нет, ему правда нравится то, что сейчас, ему правда нравится сосать Рану, потому что в таком властном Ране его заводит абсолютно все. — Забавный такой, думаешь, кто-то войдет и увидит Санзу Харучие на коленях, так? Сидит, вылизывает член Хайтани Рана так прилежно, ух, какие же сплетни тогда поползут. Как думаешь, до газет на прилавках дойдёт? Заголовки будут только о нас с тобой и кричать, какая мыльная романтика, не находишь? Сука. Да пусть хоть книги с их похождениями по кладовкам пишут. А Санзу только ненавидит себя за то, что гортанно стонет в протест на его слова — вибрация идёт по члену и Ран, наконец, затыкается, откидывая голову назад и толкаясь бёдрами вперёд размеренно. Горло расслабить теперь легко, ох, сколько же практики до сего акта было, представить страшно. Он не давится и не кашляет, когда старший начинает откровенно трахать его рот, натягивая на себя за жёсткие волосы, но глаза не закрывать становится куда сложнее от нарощенного темпа. Хару держится только на природном упрямстве, как на вечном двигателе, смаргивает выступившие слезы, и с интересом смотрит, как искажается от удовольствия лицо Рана и, о черт, какой же он все-таки красивый, блядина, вот бы разбить его это лицо в мясо. — Блять.. — на выдохе выдаёт Хайтани, обращаясь то ли к Хару, то ли к ситуации в тесноте в целом. — Так привлекательно выглядишь. — паузу выдерживает и гладит напарника по макушке. Санзу млеет, под рукой ластится бездомным котом, однако быстро себя в чувства приводит, когда старший ехидно посмеивается, добавляя. — С моим членом во рту. — вот урод, выезжает полностью, позволяя подышать, а потом с новой силой толкается обратно когда видит, что Санзу сказать что-то хочет. Явно озлобленное, оскорбленное, думается Рану. — Никогда бы не переставал ебать твой рот. Ты такой молодец, хорошо адаптируешься, сладкий. ~ А юноша лишь хотел огрызнуться в разрез с его мыслями, мол, меньше слов, тварь, хочешь трахать — трахай на здоровье, пока возможность есть, пока что-нибудь не отвалится, но сложно огрызаться с членом во рту. Ран все равно его мысли читает, опережает, хоть и неправильно иногда, зараза. Хайтани несколько раз толкается не сильно, без грубости привычной, и не глубоко, а потом замирает в глотке чужой и громко стонет от того, как круто и классно горло сжимается вокруг его члена. Кончает мужчина ему на лицо. Тот только и успевает зажмуриться перед тем, как на губы и щеки падают тяжелые тягучие капли белого. Хару облизывается и потихоньку встаёт на онемевшие ноги, не без помощи Рана, конечно, а то не встал бы вообще. Хайтани не очень то и помогает на самом деле, когда размазывает сперму по пунцовым щекам Санзу. Однако потом собирает ее на подушечки и пихает розововласому в рот — рановы пальцы все ещё отдают кровью, когда юноша вылизывает их своим ловким шершавым языком. Нравится им обоим завершать их маленькие забавы подобным ритуалом. Есть в этом что-то свое особенное, сближающее, в конце концов. — Пойду я, а то меня уже заждался мой драгоценный братишка. — сладко молвит Ран, рукой ведёт по ширинке Харучие и поправляет уже ноющий стояк. — А, кстати из-за чего мы ругаться начали? Хах, думаю, что это теперь неважно, до встречи. ~ Санзу вскипает от ярости, когда дверь перед ним спокойно закрывается. Вскипает и мчится в противоположную сторону, чтобы умыться и привести себя в порядок. Слов нет на этого Рана, какой же он, сука, с у к а.

***

— Ты пьёшь уже третью чашку кофе. — замечает Рин за перерывом, подсаживаясь к другу на диван в комнате отдыха. — Ты обычно его не пьёшь так много. Что-то случилось? Санзу отрицательно головой машет, одаривает коллегу добродушной улыбкой, самой ненастоящей на свете, и отпивает последний глоток горячего, так не проронив и слова. Рин не навязывается с лишними вопросами, так как не было на это настроения, руки на подлокотнике диванном размещает и сидит в нужной для напарника тишине, долго глядываясь в одну точку перед собой. Выпитая уже четвёртая кружка так и не перебивает чужой металлический вкус во рту. А мысли в голову лезут насчёт Хайтани старшего совсем зверские.