Последняя игра

Шелленберг все же простыл. Кутаясь в плотный серый халат поверх домашней кутки, вышел на крыльцо загородней виллы, держа в руках окровавленную газету. Два белых пойнтера подбежали к нему, радостно гавкнули. Вальтер с брезгливостью развернул газету, вытряхнул себе под ноги лисицу. — Фас! — скомкал бумажные листы. Собаки залились веселым лаем. Белые длинные клыки сомкнулись на пушистой рыжей шкуре. Шелленберг выбросил газету в урну и пошел в дом. Камин потрескивал. Поленья быстро темнели, только в глубине на зольной подушке мерцали оранжевые угли. Бригадефюрер поворошил кочергой, подбросил березовое полено. Чуть пахнуло дымом. Языки пламени жадно лизнули дерево, вспыхнули сухие серые мшинки на коре, сгорая дотла. Полено занялось, затрещало. Вальтер сел в кресло и взял градусник. Температуры не было, досаждал лишь насморк. Проклятый Вевельсбург, подумал Шелленберг, глядя, как отражаются в стекле градусника блики пламени. Поднял взгляд. За окном собаки носились по саду. Снег еще не везде растаял, лежал унылым серым слоем под деревьями. По главной расчищенной дорожке ветер разметывал в разные стороны рыжие комочки. Шелленберг пригляделся, даже привстал — лисья шерсть. Собаки пронеслись белой тенью, вспугнули воробьев в кустах и залаяли уже в дальнем конце сада. Бригадефюрер опустил шторы, и в угловой комнате сразу стало сумрачно. Лампы он зажигать не стал, поудобней устроился в потертом кресле. Знобило. Знобило не от простуды, подхваченной на холодном ветре. Знобило от осознания собственного конца. Мысли Шелленберга метались лихорадочно, от предмета к предмету, не останавливаясь ни на чем конкретно. Штирлиц, Гелен, Мюллер, Гейдрих, Гитлер, Гиммлер, гестапо, русские… Вальтер сжал сухими пальцами подлокотники кресла, рывком поднялся. Раненым зверем заметался по комнате. Угол темно-красного ковра задрался, он задел его мыском ботинка, споткнулся. Ухватился за спинку кресла, чтобы не упасть, чертыхнулся. И сразу стало легче. Сосущая паника на мгновение отступила, но потом снова захлестнула с головой. Это конец, конец, думал Шелленберг, нервно запахиваясь в халат и снова садясь в кресло. Ты расслабился, Вальтер. Тебя обошли. Не Штирлиц, Штирлиц еще на один шаг позади, он дышит в затылок, но не смеет вырваться вперед как хорошо выдрессированный гончий пес. Гелен. Вот кто его враг. Гелен знает о Штирлице, о его, Шелленберга, комбинации с Мюллером. Если Рейх проиграет войну (а это случится в ближайшие месяцы, если не дни), то это забудется, погрязнет в сваре между русскими и союзниками. А если нет? А если фюрер прав? Прав безумием, делающих людей либо гениями, либо фанатиками? Если бесноватый Гитлер прав, тогда что? Если все это — игра, если на западе Германии действительно есть оружие возмездия кроме ФАУ? Если Рейх отшвырнет Британию обратно на их острова? Тогда что? Нет, Вальтер. Ты параноик. У нас ничего нет, ФАУ — пустышка, греза такого же фанатичного маньяка Брауна. У нас нет другого оружия. Мы можем надеяться лишь на чудо. Но чуда тоже не будет. Ничто не спасет Рейх. А это значит, что… Шелленберг снова сорвался с кресла, зашагал по ковру. Его трясла нервная дрожь. Это значит, что Гелен обошел его и здесь. Дело не в измене в рядах СС. Дело не в том, что Штирлиц — шпион. Не будь русских под самым Берлином, я бы сам вызвал лично Мюллера, его людей к себе в кабинет и передал ему Штирлица. Штирлица бы пытали, засаживали иголки под ногти, прижигали электрическим током, подвесили бы под потолком и долго, долго бы били. Пока не скажет правду. Вернее, не правду, а то, что он знает и о чем не знает Гелен. Потом Штирлица бы расстреляли или отправили в лагерь в газовые камеры. А меня бы поблагодарил лично фюрер. Гиммлера бы немедленно убрали, также как и Кальтенбруннера. Может быть, я бы сам стал рейхсфюрером СС. Честолюбивые мечты… Шелленберг открыл пачку сигарет. Разглядывая одинокого желтого верблюда, тяжело вздохнул и щелкнул зажигалкой. Быстро открыл лежащую от него по правую руку папку. Теперь начальник политической разведки читал то, что было между строк в послужном списке Штирлица. А Макс работал виртуозно, подумал Шелленберг. Он проводил операции так, что мы даже не догадывались об истинном виновнике наших маленьких неудач. Правда, с Краковом вышла осечка. Сейчас все намного хуже. Штирлиц как шпион меня не волнует. Штирлиц — моя соломинка, потому что лед подо мной треснул, и я начал тонуть. За эту соломинку цепляется и Мюллер. Он тоже понимает, что пальцы на чемодане русской радистки — это не случайность. Мне теперь ясно, если не все, то многое, благодаря помощи Гелена. Но неясно одно — зачем Гелен сдал Штирлица мне? Открыть глаза на правду — какую змею я пригрел на груди? Но зачем? В милосердие не верю. Это чушь. Я — человек из конкурирующего ведомства. К тому же он из ближайшего окружения Канариса. Шелленберг вспомнил, как сам лично арестовывал адмирала, как его люди вывозили архивы абвера в РСХА, как вел себя Вильгельм на первом допросе. И содрогнулся. А если Гелен сдал Штирлица не просто так? А если это хитроумная комбинация генерала, чтобы подвести его, Шелленберга, под расстрел? Тогда следует немедленно доложить рейхсфюреру СС и Мюллеру об измене Гелена. Но Мюллер держится за другой конец соломинки по имени Штирлиц. Он скорее утопит меня, чем позволит себе выпустить соломинку. Он ищет через Штирлица контакты с русскими, он готовит пути отхода. Мюллер готовится к бегству. Мы оба повязаны на Штирлице, мы оба верим в этот шанс. Но почему Гелен сам не воспользовался Штирлицем и его контактами с нейтралами? Он подготовил ловушку? Вальтер нахмурился, медленно покачал головой. Нет. Он сдал мне козыри, чтобы обыграть Мюллера. Таким образом ловушек не расставляют. Гелен просто хочет убрать Мюллера моими руками. Я ему нужен. К тому же у меня бесценные архивы Канариса. Они понадобятся Гелену, когда сюда придут русские и американцы. У генерала свои шансы. Он отдал нам малое. Он настолько уверен в том, что останется жив, что благородно протянул мне руку помощи… — Шелленберга передернуло. — Смотри правде в глаза, Вальтер. У него больше шансов выжить, чем у тебя, ведь он никогда не вступал в СС. Он был обычным военным разведчиком. К тому же у Гелена «Красная библия» и еще много того, о чем ты не знаешь и не узнаешь никогда. Да, Рейнхард Гелен — достойный ученик Вильгельма Канариса. Вальтер Шелленберг бросил недокуренную сигарету в пепельницу. Морщины на его лбу разгладились. Лицо превратилось словно в восковую маску, настолько оно было безжизненно. Шелленберг разрабатывал комбинацию. Комбинацию со Штирлицем против Генриха Мюллера, гестапо.

***

Сам Гелен был уверен в том, что Шелленберг, руководствуясь благоразумием, не бросится к Гиммлеру. Во-первых, у него не было никаких доказательств. Разговор в охотничьем домике, конечно, записывался, но по поручению самого генерала. Это был первый козырь Гелена. Во-вторых, бригадефюрер хороший службист и не будет действовать через голову непосредственного начальства — начальника РСХА. Следовательно, в эту комбинацию будет вовлечен и Кальтенбруннер, а от него недалеко и до Гиммлера. Гелен знал о сорванных переговорах Вольфа с Даллесом и о том, кто стоял за этими переговорами на самом деле. Штирлиц — это русские. Зная о их настроениях, Гелен не обольщался насчет судьбы самого Штирлица-Владимирова. Поэтому никто не будет спасать этого палача, Генриха Гиммлера. Тогда комбинация по спасению Шелленберга, то есть архивов абвера, будет обречена на провал. Шелленберг будет благоразумен. Рейнхард махнул рукой, и киномеханик в желтой куртке нагнулся к аппарату. Свет погасили. На стене перед Геленом замирали увеличенные изображения документов — последние материалы Канариса по его работе в Остланде. Гелен прищурился, разглядывая карту Украины. Изображение сменилось, снова документы, фотографии, новые карты… В разведке на Востоке Канарис всегда ставил на Степана Бандеру, лидера ОУН. С Бандерой придется плотно сотрудничать и после войны, про себя отметил Гелен. Экран потух. — Упакуйте обратно в герметичные ящики, Фридрих, — генерал поднялся, посмотрел на киномеханика. К машине пошли уже вместе. Впереди этот долговязый щуплый от недоедания Фридрих. Рейнхард с болезненным любопытством разглядывал его, замечая и торчащую нитку на рукаве куртки, и стоптанные набойки на ботинках. Материалы в виде фильмов должны принадлежать только ему, Гелену. Он остановился, наблюдая за тем, как киномеханик с трудом ставит тяжелые черные ящики в багажник Мерседеса. Переложил парабеллум из кармана пальто в карман брюк. — Спасибо, — Гелен подошел к нему сбоку. Фридрих развернулся к нему лицом, вскинул руку в приветствии, и генерал убил его.