Безжизненность

Небо, взорвавшись, погасло, упало вниз, рухнуло, раскололось, исчезло. Сестрёнка моя, Муза, в свой последний рассвет снова летала с браслетником. Видела солнце за пол-оборота планеты до гибели. Жалкий, дрожащий, испуганный, будто и вовсе не кукла из Полиса, он принёс её на руках. Муза тогда, на рассвете, ослепла: шептала потерянно, что всё так сильно жестоко-бессмысленно. Сжалась в комок, умирая, хотя до последней секунды ещё говорила о звёздах, тянулась куда-то, насколько хватало сил. Когда сам ангел плачет пустыми глазами, когда ангел мёртв, то у мира ни шанса спасения, верно? Я не имел сил её видеть. Отец пел над телом о чём-то трагически-философском; гитара звенела не в такт, не о том, его руки тряслись, и он, кажется, насовсем ушёл внутрь себя. Не заметив, что небо становится ниже, браслетник — Икар — всё стоял перед ней на коленях, так антинаучно зовя её: очнись, живи, дыши… Он убил её. Тенью броситься со спины, заколоть ножом стало единственным жестом возмездия. Он захрипел, так уродливо сгорбился и получил своё. Мир давно, неотвратимо гнил с того времени, как едва перенёс первую катастрофу (отец временами рассказывал о живом мире своего детства). Мир безжизненно бился в припадке. Чудовища-хищники заживо ели людей, всё мутировало, словно опухоль. Полис клонировал мёртвых внутри — совершенно безликих, бесчувственных, кроме лишь избранных вроде Икара, безумного гения (он убил её, долетев с ней до света больных звёзд). Мир гнил, и огонь опускался сюда с высоты. Волки не замечали, отец ещё не возвращался к реальности, и удар просто стёр их волной (я зажмурил глаза, вжался в землю, и, может быть, это позволило снова дышать). Вокруг было слепяще-темно. Небо просто упало, взорвалось, исчезло, и только на ощупь я мог находить их всех. Крылья всё ещё наполовину крепились к спине браслетника, и, обнаружив их, я истерически расхохотался до слёз. Отец вечно замер с гитарой. А может быть… что-то горело в груди… может быть, Бард всё предвидел? Старик утратил надежду? Он дал бы нам способ спастись! Или, может, он слишком устал, чтобы в море пепельного песка из разбитых песочных часов продолжать искать жизнь. Эта жизнь ускользала сквозь пальцы: выходит, что необратимо треснувший стеклянный шар был не Куполом Полиса, а сводом целого мира. Из Полиса, кое-как вынесшего удар, прямо к Окраинам летели роботы, так явно напоминающие мутировавших насекомых с огромными головами и челюстями — только крылья их были металлическими. Глаза монстров светились. Хотелось растолочь их до мелкого стеклянного крошева, словно за стёклами, за молчаливым металлом могло биться сердце. Словно хоть у кого-то из тех, кто остался, кто спрятался в шаре, могло биться сердце! Мир был бессердечен, когда ангел спал вечным сном с неестественно вытянутыми руками, зияющими глазницами. Несколько наших выжили. Спрятались вмиг или прятались не один час; и теперь они ждали летящих машин, я мог слышать их страх и надежду. Кромешная тьма и опасность не располагали к одной только мысли остаться здесь. Я стоял на краю, на условной границе дальней стороны лагеря изгоев. На самом краю пропасти, влекущей в бездну, и на краю своей провалившейся миссии отыскать хоть кого-то живого; отыскать человека в огромной безлюдной толпе. Упавшее небо несло смерть, а «идеальный мир» циклически порождал искусственность и пустоту механизмов. На шахматном поле лишь белых (как Полис) и чёрных (как солнце) пространств невозможно было увидеть цвет. Я подобрался к Куполу перебежками, пригибаясь к земле и вслепую ища путь. Бард, Муза, браслетник Икар (я жалел, что расправился с ним милосердно) и множество наших, волков, женщин, даже детей, оставались лишь трупными пятнами на земле. Купол трескался, рвался, ломался, хрипел, но ещё держал над собой вязкую, отравленную темноту, как атлант (это звучало так громко-возвышенно, но шар правда мог защитить их). Один дрон летел на меня, но я просто упал вниз и не дышал; дрон пытался поднять меня, но я бросил ручной гранатой в его центр, и он, заскрипев, покачнувшись, поплыл прочь от меня, сломанный. Несовершенно. Я мог бы в два прыжка догнать его и вступить в бой (насмерть биться за право человека считаться сильнее), но я просто смотрел ему вслед. Я смотрел? Купол начал мерцать, закрываясь и будто бы возводя стену. Я видел, как дроны доставляли людей внутрь города. Я видел даже какие-то лица. Видел? Я резко поднял глаза вверх, на явившийся свет: черноту разрезал жуткий огненный шар, приближающийся с огромной скоростью. Купол всё ещё мог пропустить меня, но за Куполом было лишь мертвенно-белое; цепи, машины, браслеты, бездушие, роботы-люди… Шар летел на меня, и я мог дать точный обратный отсчёт до столкновения, но шар нёс в себе алое золото, свет и цвет самой жизни длиной в полсекунды. Да, я знал, что моя сестра видела там, наверху, за мгновение до ослепления. Я теперь ощущал, как глаза словно тонут в огне, как огонь вырывает, сжирает их и проникает под кожу. До Купола было два шага, но я хотел слиться с огнём, цветом, жаром и правом любить, верить, чувствовать собственным, даже сгорающим, сердцем. Чувствовать по-настоящему, в полную силу, до беспредельности и безрассудства. Я стоял на краю бездны — и я двинулся к ней. Прочная полусфера Купола замкнулась, но я не мог этого видеть. Я вытянул руки навстречу огню. Боль, смертельная в своей первой секунде, стала лёгкостью, вечностью, и всё исчезло.