В полный рост

Тодороки всегда спит с правого края кровати, беспокойно ворочаясь во сне. Он закидывает ноги на Бакуго, прижимается к нему, даже если тот лежит буквально на краю, и утыкается ровным носом в грудь. Бакуго не любит, когда нарушают границы его личного пространства, и он совершенно точно против того, чтобы спать в постели, свесив руку и половину туловища к полу. Тем более что спустя три месяца совместного проживания они с Шото приобрели новую кровать — широкую, с удобным, «умным» матрасом, запоминающим положение тела во время сна. — Шото! Какого черта ты липнешь ко мне, как муха к меду?! — Бакуго злобно краснел, когда видел, что по вине Тодороки продавил своей массой устойчиво глубокую вмятину у самого края. Отдохнувший и бодрый после каждого своего пробуждения, Тодороки только изумленно распахивает глаза. — Разве в этом сравнении мухи летят на… мед? — Заткнись, — закипает Бакуго и напряженно закрывает лицо руками. Все его требования отодвинуться, прекратить толкаться или свалить-куда-подальше кончаются одним и тем же: Шото удивляется, говорит какую-то чепуху не по делу и следующей ночью снова обвивает ноги вокруг Кацуки и кладет правую руку у ребер. Одной такой ночью Бакуго просто не выдержал. Завтра он должен был уезжать на пару дней в другой город по геройскому заданию, самолет вылетал в семь утра, а речи о том, чтобы наконец выспаться, так и не шло. Поэтому, отвесив Тодороки мстительную ухмылку, он оповестил его о том, что сегодня спит на диване в гостиной. — Я что-то сделал не так? — разочарованно спрашивает Тодороки, и уголки его губ виновато опускаются вниз. «Ты все вечно делаешь не так!» — чуть было не выпалил Кацуки, но сдержался, молча уходя в другую комнату. Пусть он ни разу и не говорил Тодороки о своих чувствах, факт того, что, глядя на Шото, Бакуго был способен вовремя заткнуться, свидетельствовал если не о любви, то о глубокой симпатии точно. На диване в гостиной он засыпал дольше обычного. Непривычные пружины утыкались в поясницу и казалось, что места здесь еще меньше, чем на крохотном краю кровати. Поэтому когда сквозь дрёму Кацуки услышал тихие шаги в свою сторону, то на самом деле обрадовался, маскируя внезапное счастье под новый приступ раздражения. — Чего тебе? — Я соскучился. — И что теперь? — От услышанных слов на сердце стало тепло, как в конце апреля, но лицо Бакуго, укутанное сумраком, по-прежнему демонстрировало недовольство. — Ты же завтра уезжаешь… Бакуго… — тон голоса Половинчатого стал совсем грустным, и Кацуки сдался, раскрыв одеяло. — Ложись на меня. Волосы Тодороки пахли какими-то ягодами. Кажется, этот шампунь Бакуго подарил ему, когда они наконец съехались. Вдыхая клубнику, Кацуки быстро заснул, напоследок успевая подумать о том, что, наверное, он тоже будет скучать. Все ночи в другом городе, находясь в номере отеля, он рефлекторно спит на боку и в неудобной позе. «Идиотская привычка», — думает Бакуго, закрывая вихрастую светлую голову подушкой. И скучает. Скучает так отчаянно и нежно, будто им обоим снова по пятнадцать лет и нет той однообразной рутины, что со временем на любые отношения напускает дымку скуки. Выход из неудовлетворительной ситуации нашелся неожиданно. Обхватив рукой пухлого, огромного кота, Кацуки выходил из магазина, думая о том, какой же он все-таки гений. Этот белый метровый котяра с плоской глупой мордашкой приглянулся ему сразу после того, как Кацуки заприметил его за витринами из окна такси, везущего его домой с аэропорта. Таксист лишь в удивлении поднимает брови, но никак не комментирует то, как Кацуки, бесстыдно матерясь себе под нос, запихивает в салон автомобиля сначала метровую игрушку кота, а затем и себя. Подарок с явным подтекстом типа «обнимай его, а не меня» перекочевал в руки Тодороки, пока Бакуго, отчего-то дико краснея, мнется у порога. — Вот, эта кошара как раз для тебя. Подарок без колкого подтекста — это идиотские, розовые сопли, которых Бакуго, как он искренне себя убеждал, на дух не переносил. — Кацуки… — довольно улыбается Тодороки и гладит треугольное оттопыренное ухо, удерживая игрушку на весу. — Спасибо! А потом он срывается с места и, не выпуская из рук нового члена семьи, накидывается на Бакуго с благодарными объятиями. — Я скучал. — Я тоже, — искренне отвечает Бакуго, а затем морщится, представляя, насколько глупо они выглядят сейчас со стороны, обнимаясь втроем, как какая-нибудь безумная шведская семейка. — Я назову его Кацуки, — шепчет ему в ухо Шото. «Ну еще бы», — думает Бакуго и мысленно уже занимает удобное место в постели. Три ночи он спит с холодной грудью и слишком большим свободным пространством вокруг. Три ночи он наблюдает, как Тодороки обвивает ногами теперь совсем другого Кацуки — наверняка более мягкого и покладистого, нежели он сам. Теплое дыхание Шото колышет на игрушке мелкие светлые ворсинки, белая половина волос падает на лже-Кацуки и почти сливается с его искусственным мехом, и при виде этого зрелища на душе у Бакуго, как ни странно, скребут кошки. И что самое обидное: он собственноручно загнал себя в это положение и теперь сквозь уставшие веки был вынужден наблюдать, с какой ехидной наглостью на него пялится игрушечная скотина, всем своим видом словно демонстрируя, насколько прекрасно спать в объятьях Половинчатого. Только в четвертую ночь, когда луна особенно ярко обрамляла своим сизым свечением подрагивающие ресницы Тодороки и нахальную, уже ненавистную морду кота, Кацуки решается на рокировку. Плавно он вынимает увесистую игрушку из объятий Шото и одним резким движением швыряет её на то место, где его тело отпечатало вмятину. Затем он неловко окидывает взглядом ворочающегося Шото, рука которого, ощутив под собой неприятную пустоту, начала инстинктивно шариться по кровати. Эту руку Бакуго аккуратно обхватывает своей, затем кое-как укладывается около парня, прижимаясь спиной к его груди, и опускает чужую ладонь себе на талию. Он слышит, как довольно Тодороки выдыхает, и чувствует, как теплый воздух щекочет его затылок. Наконец, ему комфортно и спокойно. В полусонном потоке сознания Бакуго успевает подумать, что сейчас он, должно быть, в самом безопасном месте во всей Японии. Медленно он переплетает ноги Тодороки со своими, еще сильнее зарывается в одеяло, прижимаясь к Шото ближе, и в благодатно накатившей, сладкой сонливости отвешивает метровому «Каччану» средний палец. Мордочка кота совсем не меняется от вульгарного жеста: плоская, с детской беззаботностью на лице, она продолжает улыбаться, почти как Шото, который спустя три ночи наконец смог крепко заснуть.