Пять стадий

Вздохнув, Уилл потёр глаза, пока у него под веками не заплясали белые точки. После чего открыл папку, чтобы, наверное, в десятый раз за день изучить те же самые фото. Иан Уэйнрайт был среднего звена бухгалтером из Таусона, в штате Мэриленд. Плутоватого вида мужчина, особенно как для бухгалтера. Ростом пять футов и семь дюймов, в очках, с заметной лысиной (хотя в его ежедневнике полторы недели назад значился визит к косметическому хирургу, специализирующемуся на пересадке волос). Родился второго марта тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года в Хобокене, штат Нью-Джерси. Родители — Марианна и Томас Уэйнрайты. Не женат. Ни детей, ни домашних животных, ни сколько-нибудь значимой социальной жизни (если верить другим сотрудникам его бухгалтерской фирмы. Правда, ходили слухи, что он участвовал в нескольких последних скоростных свиданиях у Барлоу на Третьей улице). Чёрные (седеющие) волосы и карие глаза. А ещё в какой-то момент своей жизни он всерьёз разозлил Чесапикского Потрошителя. — Это кажется чем-то почти личным, знаешь ли. Но Потрошитель не убивает по личным причинам. Устроившийся на полу возле стула Уилла Уинстон тихонько засопел и поднял морду, словно говоря «Ну что ты тут сделаешь?». Уилл наклонился погладить его по пёстрой шерсти. Отличительным почерком Потрошителя всегда были отстранённость и отсутствие видимого мотива. Так почему же эта сцена выглядела полной злости? Уэйнрайту выдавили глаза; скорее всего, пока он был ещё жив, если верить Зеллеру. Вместо них в глазницы вставили две золотые монеты, поверх которых снова надели очки. Уилл отказывался считать это смешным. — Это сделали не для оплаты паромщику за переправу в подземную жизнь*, не так ли? — спросил Уилл у фотографии трупа Уэйнрайта. — Нет… ты был… ослеплён деньгами. Алчностью. Поэтому он забрал у тебя ещё и руку? Традиционное наказание за воровство… — Уилл перевёл взгляд на следующий снимок, крупным планом показывающий стоящие у бухгалтера возле ног весы. Их установили в таком положении, что чаша, в которой лежал мозг жертвы, была легче другой, которую оставили пустой. — Мозг, весящий меньше воздуха… Логично, если ты так глуп, чтобы воровать у Потрошителя. Но Потрошитель не мог быть клиентом Уэйнрайта. Он был слишком умён, чтобы допустить подобную ошибку. Или, если он и был клиентом Уэйнрайта, то когда-то давно. — Сколько же времени ты прикарманивал часть клиентских средств? — спросил Уилл у снимка. Уинстон снова засопел, взбудоражив этим ещё нескольких членов стаи. Сдавшись, Уилл выпустил собак на улицу и встал на крыльце, наблюдая за их беготнёй, пока звонил в бухгалтерскую фирму, чтобы запросить список нынешних и бывших клиентов жертвы. Его заверили, что немедленно вышлют ему всё по электронной почте, и к тому времени, как Уилл с собаками снова устроились в доме (собаки — с любимыми жевательными лакомствами, а Уилл — с небольшой порцией виски средней ценовой категории), список действительно уже ждал его во входящих письмах. Уилл попросил список клиентов за последние десять лет, чтобы наверняка, но, как оказалось, Уэйнрайт проработал в этой фирме всего четыре года. И, похоже, не слишком пользовался популярностью, поэтому после удаления из списка всех женщин, в нём должно было остаться не так уж и много имён. По факту, в самый первый год работы Уэйнрайта всего двенадцать клиентов оставались с ним дольше двух месяцев. Во второй год дела пошли немного живее, и у Уэйнрайта появилось ещё две дюжины клиентов, почти возле каждого из которых значился код «TSFR». Уилл изучил даты рядом со столбиком «TSFR»: похоже, все эти люди проработали с Уэйнрайтом совсем недолго — почти каждый отказался от его услуг в течение трёх месяцев. — Здравствуйте, это снова агент Грэм. Тут в две тысячи одиннадцатом году внушительное количество клиентов с кодом «TSFR»… — Это значит «переведённый клиент», — объяснила секретарша бухгалтерской фирмы. — Две тысячи одиннадцатый… О. Бобби. В том году умер один из наших лучших работников. Аневризма — можете себе представить? В один прекрасный день он просто проснулся и упал замертво. Большинство его клиентов перевели к Иану… и это было то ещё говношоу, я вам скажу. Нельзя было придумать худшего способа надругаться над памятью Билли, чем передать его доверенных клиентов какому-то болвану лишь потому, что папочка последнего — владелец… — секретарша вдруг оборвала свою тираду и торопливо откашлялась, должно быть, лишившись возможности говорить откровенно. Хотя судя по тону, она могла бы развивать эту тему ещё как минимум минут десять. Поблагодарив её за помощь, Уилл повесил трубку и налил себе ещё виски, прежде чем снова уставиться на список. До него дошла вся безнадёжность этой затеи — даже если в списке и значилось имя Чесапикского Потрошителя, Уиллу придётся проверять их все по одному, а после сравнивать со своим профилем Потрошителя. У него могли уйти целые дни на то, чтобы… — Да что б меня!.. — Уилл рассмеялся, заметив вдруг в этом списке одно очень необычное и очень знакомое имя. Он уже собрался читать дальше, но что-то заставило его помедлить. Уилл снова уставился на это имя — имя человека, с которым он ужинал всего вчера вечером. Человека, который совершенно не упомянул, что знал последнюю жертву Потрошителя. Ганнибал его вспомнил бы, даже через три года, в этом Уилл не сомневался. Во-первых, Ганнибал помнил всё. Таково было проклятие обладателей эйдетической памяти — Уилл знал обо всех преимуществах и недостатках данного качества по собственному опыту. А во-вторых, Ганнибалу наверняка запомнилось бы, как его перевели к другому бухгалтеру, которого он через восемь недель уволил. Он наверняка мог бы рассказать об этом Уиллу целую историю, сокрушаясь о плачевной некомпетентности этого нового навязанного ему бухгалтера — особенно по сравнению с первоклассным профессионалом, который вёл его счета до своей преждевременной кончины. Ганнибал сыпал бы эпитетами а-ля «ужасающе» и наверняка вставил бы ту или иную отсылку к Данте или греческой мифологии, потому что Ганнибал всегда мог найти к ним отсылку. Но он не стал бы просто... молчать. — Уилл, — пробормотал Уилл вслух. — Прекрати. Сворачивай подобные мысли, потому что ты несёшь полную чушь. Он не чёртов Чесапикский Потрошитель, он твой психиатр. «Бывший хирург», — напомнило Уиллу его сознание, отнюдь не помогая. Уилл потряс головой, прогоняя эту идею, и покосился на свой дважды опустевший стакан. Хорошее напоминание, что он сегодня ничего не ел (не считая трёх чашек кофе, выпитых вместо завтрака) — алкоголь явно ударил по нему сильнее обычного, если он продолжал думать в подобном ключе. Мысли о еде напомнили Уиллу, что его психиатр-друг-очень-гостеприимный-хозяин-и-вовсе-не-серийный-убийца упаковал ему вчера с собой остатки их ужина. Пустой желудок Уилла приветствовал эти соображения гулким урчанием, и Уилл отошёл от кухонного стола (который временно превратил в рабочий), чтобы выудить из недр холодильника подаренную еду. Поставив на столешницу керамический сотейник, Уилл попытался вспомнить, что именно они вчера ели, и решить, стоит ли заморачиваться разогреванием этого блюда. Уж конечно, любая приготовленная Ганнибалом еда была не менее вкусной и в холодном виде. Даже почки — Уилл припомнил, что именно ими и являлись кусочки мяса, утопающие в густом тёмном соусе. Желудок Уилла вдруг ухнул куда-то вниз. «Нет. Нет, нет, нет, нет...» Метнувшись обратно к столу, Уилл начал рыться в стопке материалов по расследованию, даже не успев до конца осознать свои действия. Куда, чёрт подери, он сунул отчёт Зеллера?! Движения Уилла становились всё более суматошными; он бросал листы и фотографии на пол, как только убеждался, что это не то, чего он искал. Ему необходимо было снова увидеть отчёт Зеллера, потому что, хотя жертве выдавили (а не удалили) глаза, Чесапикский Потрошитель забрал свой фунт плоти в виде левого бедра Уэйнрайта, его печени и… Обеих почек. Уилл смотрел на напечатанные на бумаге слова до тех пор, пока те не начали расплываться. После чего моргнул и выронил отчёт из рук, яростно вытирая потёкшие слёзы. — Нет, — сказал Уилл вслух, потому что мыслям могло не хватить мощи, чтобы зацементировать это утверждение. Он окинул взглядом гостиную и несколько пар глаз, уставившихся на него из-за его нервного поведения. — Это не он, — настоял Уилл, словно собаки спорили с ним уже тем, что с любопытством наклоняли головы. Это не мог быть Ганнибал, потому что каким же непроходимым тупицей Уилл должен был бы быть, чтобы не понять этого раньше. Но теперь, когда он обнаружил этот кусочек, множество самых разных логических связок начали со щелчками становиться на свои места чуть ли не вопреки желанию Уилла. У него в голове завертелись фразы наподобие «хирургическая точность» и «возвышенная эстетика». Воссоздание произведений искусства и разнообразные отсылки в сценах Потрошителя были чем-то, чем Ганнибал интересовался и в чём он отлично разбирался. Тот случай, когда Ганнибал шагнул в машину скорой помощи и спас жизнь пациенту Сильвестри — с невозмутимой уверенностью, которой человек, не работавший хирургом больше десяти лет, просто не должен был чувствовать. Тот факт, что убийца, напавший на Ганнибала в его собственном офисе, в итоге оказался в крови и в синяках, получив сломанную руку и пробитый череп. Уилл тогда так обрадовался, что Ганнибал выбрался из этой схватки живым, заработав лишь мелкие ссадины и порез на ноге… Слишком обрадовался, чтобы у него зародились подозрения, которые должны были зародиться. — Чёрт. Ганнибал всегда хотел быть его другом, с самого начала. Заявляясь к Уиллу с неожиданными угощениями и приглашая его к себе домой. Намекая, что им не помешали бы совместные уроки готовки, когда Уилл пожаловался на неумение готовить чего-либо, кроме рыбы и еды для собак. И поддерживая Уилла. Ганнибал был таким понимающим, когда Уилл измученно прошептал, что ему понравилось убивать Хоббса. Когда Уилл признался, что какая-то часть него жалела, что всего лишь обезоружила Стэмметса. Словно треклятый дьявол на плече, Ганнибал нашёптывал Уиллу на ухо, что богу нравится убивать, так почему же это не должно нравиться нам? — Чёртово дерьмо. Чёртово… — Уилл даже не сообразил, что начал нервно кружить по комнате, пока не заметил на столешнице керамический сотейник, по-прежнему ожидающий его решения, разогревать ли еду Ганнибала, или есть холодной. Из-за своей эмпатии и сферы работы Уилл позволял забираться к себе в череп и там резвиться самым разным неприятным типам. Убийцам, насильникам, педофилам... даже оккультисту-самоучке, любившему воссоздавать сатанистские ритуалы из книг и фильмов. Но ни с одним из них Уилл не чувствовал такой зашкаливающей ярости, как сейчас. Возможно, в сравнение не шли даже все они вместе взятые. — ЧЁ-ЁРТ! — заорал Уилл, смутно понимая, что схватил сотейник и, подняв над головой, швырнул на пол, словно участвовал в футбольном матче и только что провёл выигрышный тачдаун** во время чёртового Супербоула***. После чего уставился на учинённое на полу безобразие. Когда его первой мыслью при виде керамических осколков было, что Ганнибал этому вовсе не обрадуется, он чуть не заплакал. Уилла вывело из ступора взволнованное поскуливание: собаки топтались возле кухни, привлечённые его нервозностью и страданиями (и, скорее всего, запахом растёкшейся по полу еды). Вздохнув (хотя ему казалось, что он вообще едва дышал), Уилл развернулся выпровадить псов во двор до тех пор, пока тут не приберётся. Он начал с осколков покрупнее, осторожно поднимая их с пола и отправляя в мусорное ведро. Потом подобрал рассыпавшийся по полу пальчиковый картофель. Одна картофелина даже умудрилась закатиться под плиту, так что Уиллу пришлось выталкивать её оттуда держаком метлы. Сообразив, что большую часть оставшегося беспорядка составляли ломтики обжаренных на сковороде почек, Уилл снова вздохнул. Декадентский соус, которым были залиты почки, растёкся по полу, неуютно напоминая кровь. Уилл принялся оцепенело собирать кусочки мяса в пригоршню. Когда он высыпал улики в кухонный измельчитель мусора, то чувствовал себя так, словно у него разбилось сердце. * * * Этот вечер начался так же предсказуемо, как и любой другой. После раннего домашнего ужина (филе бухгалтера в приятно-кислом брусничном соусе… определённо, стоило готовить этот соус почаще), Ганнибал поехал в оперу, где насладился отменной постановкой La Commedia. Он обожал Данте, и исполнение «Божественной комедии» профессиональным актёрским составом и искусным оркестром было истинным удовольствием. Ночь обещала закончиться точно так же, как и все ей подобные: вернувшись домой, Ганнибал собирался посидеть с бренди или, возможно, хорошим крепким виски (в конце концов, у него уже некоторое время стояла особенно соблазнительная бутылка односолодового двадцатипятилетнего Macallan), аккуратно снять фрак (старательно вешая каждую деталь, хотя в итоге весь комплект всё равно отправится в химчистку), после чего пойти спать. В случае особенно неугомонного настроения — почитать перед сном что-то лёгкое (например, Макиавелли или того же Данте, уже лежащих у него на прикроватной тумбочке). Эта ночь закончилась не так, как все ей подобные. Едва переступив порог, Ганнибал понял, что в его доме кто-то был. Ещё один осторожный шаг — и он опознал личность своего незваного гостя (хотя, наверное, и так мог бы догадаться, кто это). Лёгкий наклон головы и глубокий вдох принесли с собой ноты кошмарного одеколона и виски, и Ганнибал уверенно двинулся за ними, словно по следу из хлебных крошек. Уилл решил подождать его в темноте, и Ганнибал не удержался от лёгкой ухмылки из-за такой драматичности. Включив свет, он обнаружил, что Уилл также пренебрёг стулом (как сделал бы любой цивилизованный человек), устроившись вместо этого на полу между кухонным островом и холодильником, привалившись спиной к кухонным шкафчикам. Рядом с ним на полу стояла бутылка виски (бутылка Ганнибалового виски, если быть точным). Уилл держал в руках кофейную кружку (из всех ёмкостей-то!) и таращился в янтарные глубины налитой внутрь жидкости. Он не мог не заметить Ганнибалового появления — когда Ганнибал включил свет, Уилл устало заморгал, — но, похоже, не торопился как-то реагировать. — Здравствуй, Уилл, — попробовал Ганнибал, глядя вниз на Уилла. Худые плечи приподнялись и снова устало опустились, а Уилл вздохнул, прежде чем поднять голову в качестве приветствия. — Здрасте, доктор Лектер, — его голос был пропитан алкоголем и эмоциями. Хриплым. Уилл явно основательно приложился к стоящей возле него бутылке, но ещё не настолько, чтобы у него начал заплетаться язык. — Я тут угостился, — пробормотал он, приподняв свою кружку. — Надеюсь, вы не против. Ганнибал не стал говорить, что эта бутылка стоила больше месячной зарплаты Уилла — по крайней мере, Уилл озаботился поиском посуды вместо того, чтобы пить прямо из горла. Ганнибал растянул губы в любезной улыбке. — Ничуть. Можно к тебе присоединиться? Уилл похлопал ладонью по полу рядом с собой. Мысленно оплакивая судьбу своего фрака, Ганнибал грациозно опустился на пол и сел возле Уилла. — Что случилось, Уилл? Какое-то мгновение Уилл молчал, после чего протянул ему свою кружку. Приняв её, Ганнибал сделал глоток, смакуя резкое дымчатое жжение, которое столько времени приберегал для особенного случая. Ну, что ж. Компания Уилла Грэма подходила для распития этого виски ничуть не хуже любой другой. По правде говоря, даже лучше, несмотря на не самое радужное настроение Уилла. — Я разбил твой сотейник, — пробубнил Уилл. Ганнибал не сомневался, что Уилл проник к нему домой в пьяном виде не потому, что уничтожил его посуду. Но не успел он хотя бы подумать о дальнейшем ненавязчивом расспрашивании, как Уилл продолжил. — Ты собирался мне хоть когда-нибудь рассказать? — снова откинув голову назад, к кухонному шкафчику, Уилл закрыл глаза и нахмурился. У него был такой вид, словно он пытался сдержать слёзы. — После всей той чуши, которую ты молол: что мы друзья, что я не одинок в темноте… ты не думал, что я заслуживаю знать правду? — он повернулся, чтобы встретиться с Ганнибалом взглядом. Его глаза были красными и опухшими — явный признак того, что он этим вечером плакал. И, несмотря на курсирующий по его жилам алкоголь, его взгляд был жёстким, обвиняющим и ищущим. Он знал. Ганнибал задумался над тем, чтобы разбить кружку у себя в руке и провести острым керамическим осколком по горлу Уилла. Затем прикинул расстояние до блока с ножами и уровень нетрезвости (и время потенциальной реакции) Уилла. Он как раз взвешивал все преимущества и недостатки быстрого броска, чтобы придушить Уилла прямо тут, на полу своей кухни, когда объект его размышлений вдруг развернулся и вскарабкался к нему на колени. Ганнибал не позволил себе подумать, как приятно ощущался вес оседлавшего его Уилла, или поддаться соблазну обнять это дрожащее тело. Однако поставил кружку на пол, чтобы освободить руки. Подняв взгляд, чтобы встретиться с голубыми глазами цвета бури, Ганнибал притворился, будто у него не дрогнуло (самую малость) сердце, когда в этих глазах заблестели новые слёзы. Он стоически смотрел, как Уилл поднял руку, чтобы погладить его по подбородку, и удерживал свой пульс ровным, когда Уилл подался вперёд, чтобы сократить разделяющее их расстояние. Когда Уилл прижался к его лбу своим и закрыл глаза, Ганнибал позволил сомкнуть веки и себе. Он чувствовал нотки виски в дыхании Уилла и соль его слёз; ему даже казалось, что он различал запахи пронизывающих Уилла горя и душевной боли. Но не страха. И не отвращения. Лишь тоскливого ощущения предательства. — Ты меня убьёшь? — прошептал Уилл, обдавая его лицо тёплым дыханием, отчего Ганнибалу захотелось сделать что-то глупое; например, накрыть его губы своими. Ещё через секунду до Ганнибала дошло, что этот вопрос выражал не опасения за собственную жизнь, но просьбу, и, хотя всего несколькими мгновениями ранее Ганнибал обдумывал именно этот вариант, когда Уилл его озвучил, Ганнибал понял, насколько это было бы неприемлемо. После чего наконец поддался ноющему желанию прикоснуться к Уиллу и успокаивающе погладил того по шоколадным кудряшкам. — Нет, Уилл, — мягко ответил он. Тело Уилла сотрясли беззвучные рыдания, и у него всё-таки потекли слёзы. — Пожалуйста… — простонал Уилл. — Я не могу… Я не смогу так жить. — Ты должен, — Ганнибал не хотел, чтобы это прозвучало так строго, но факты оставались фактами: Ганнибал наотрез отказывался принимать мир, в котором не было бы Уилла Грэма. Продолжая перебирать левой рукой удивительно мягкие кудряшки Уилла, правой рукой Ганнибал потянулся к его лицу и смахнул большим пальцем влагу с его скулы. А потом машинально поднёс палец к губам, чтобы попробовать эту изысканную грусть на вкус. Задрожав, Уилл опять убито всхлипнул и, опустив голову, зарылся лицом Ганнибалу в шею, с отчаянием сжав пальцы у него на бёдрах. — Пожалуйста… — повторил Уилл, и прикосновение его мягких губ прямо к пульсирующей жилке пульса вызвало у Ганнибала крайне неудобную и несвоевременную вспышку желания. — Просто позволь мне снова быть слепым... Уилл и сам точно не знал, кому адресовал свою просьбу: Ганнибалу, себе самому, или любой вселенской сущности, которая могла его услышать и захотеть ему помочь. А Ганнибал между тем обдумывал его слова. Уилл был довольно-таки пьян; возможно, небольшая доза рогипнола вызвала бы у него провал в памяти. Эффективность данного метода полностью зависела от того, как давно Уилл обо всём догадался и насколько быстро после этого начал пить. Уж конечно, «слепой», ни о чём не подозревающий Уилл был лучше, чем вообще никакого. А кроме того, учитывая его нынешнее состояние, Ганнибал немного беспокоился, хватит ли Уиллу Ганнибалового отказа его убить, или же он может попытаться взять дело в собственные руки. Но Ганнибал не хотел, чтобы Уилл оставался слеп. Никогда не хотел. Он лишь хотел, чтобы Уилл был готов. Возможно, сейчас Уилл не слишком хорошо всё воспринял, но он успокоится, со временем. Научится принимать Ганнибала, а там и себя. Только когда поток тихих упрашиваний прекратился, Ганнибал сообразил, что всё это время пытался Уилла успокоить, ласково целуя в макушку. Чуть отстранившись, Ганнибал бережно обхватил ладонями небритый подбородок Уилла и слегка развернул его лицо к себе, побуждая встретиться с собой взглядом. Уилл не выглядел пьяным, всего лишь усталым. Возможно, Ганнибал недооценил его устойчивость к алкоголю. — Пора принять правду, Уилл, — мягким, но непоколебимым тоном сообщил Ганнибал. У Уилла задрожали губы (уголки которых были опущены вниз в недовольной гримасе), и Ганнибалу ужасно захотелось наклониться и прижаться к ним своими, пока они наконец не разгладятся, сдаваясь. — Я не готов, — слабо запротестовал Уилл. Их разделяли считанные миллиметры. — Ты будешь готов, — когда Уилл издал сомневающийся звук, Ганнибал чуть крепче сжал пальцы, чтобы продемонстрировать свою настойчивость. — Будешь, — повторил он. — Я тебе помогу. Уилл обмяк, ещё сильнее прильнув к нему, и в воздухе запахло нотками поражения. Ганнибалу показалось, что он улавливал и толику надежды. — Ты сегодня что-то ел, милый мальчик? Уилл опять положил голову ему на плечо, и Ганнибал ему разрешил. Отпустив его лицо, он заключил Уилла в объятия, одной ладонью заботливо накрыв загривок, а другой успокаивающе поглаживая острые лопатки. Уилл покачал головой. — Я просто хочу спать. Ганнибал какую-то секунду обдумывал его слова, наслаждаясь излучаемыми им теплом и покорностью. Затем повернул голову так, чтобы мазнуть губами по ушной раковине Уилла, подавив довольную ухмылку, когда тот задрожал и, так незаметно, что кто-либо кроме Ганнибала мог бы этого и не заметить, прижался к нему ещё чуточку сильнее. — Можно я подержу тебя, пока ты будешь спать? — спросил Ганнибал, с удивлением поняв, что, несмотря на несомненные тактические преимущества укрепления их дружбы в этот непростой для Уилла момент, ему и самому искренне хотелось это сделать. Ему нравилось чувствовать доверчиво прижимающееся тело Уилла и он с удовольствием уснул бы, окружённый его запахом (даже если сейчас изрядную часть последнего составляли страдания и кошмарный одеколон). Его шею обдал теплый вздох, и Уилл устало кивнул. Ганнибал не стал задумываться, почему ему вдруг стало гораздо легче дышать после этого разрешения — вместо этого он просто обнял Уилла покрепче и, напрягши мышцы, поднял на ноги их обоих. Уилл прижался к нему ещё теснее, обвив конечностями за торс и шею и уткнувшись лицом ему в плечо, и Ганнибалу показалось, будто он воспарил в воздухе, а в крови у него зазвенели бесконечные гимны идеальному существу, которым являлся Уилл Грэм. Ганнибалу было любопытно услышать, как Уилл обо всём догадался; ему не терпелось увидеть то, что видел Уилл; увидеть, как его великолепный ум наконец расставил все кусочки на правильные места, чтобы те образовали картинку. Но это могло подождать другой возможности. Может, такой, которая заставила бы Уилла выразить своё ощущение предательства в гораздо более взрывной манере... Если уж говорить о конфронтациях, обнаружить Уилла пьяным на полу своей кухни было одной из самых отдалённых вероятностей, которые приходили Ганнибалу в голову. Ганнибал отнёс Уилла к себе в спальню, порадовавшись, когда тот остался податливым, даже уложенный на кровать, позволив снять с себя ботинки и джинсы. Затем Ганнибал избавился от собственной одежды; возможно, обходясь с фраком менее аккуратно, чем обычно… но, в конце концов, для этого и существовали химчистки. Обычно (или, по крайней мере, когда спал один) Ганнибал спал в лёгком, но удобном комплекте пижамы, однако сегодня он решил остаться лишь в трусах-боксёрах, чтобы получить с Уиллом как можно больший контакт кожи с кожей. Повернувшись обратно к кровати, Ганнибал обнаружил, что Уилл тоже стащил с себя рубашку, в результате чего его волосы встопорщились во все стороны ещё сильнее обычного (а рубашка теперь валялась на полу с «его» стороны кровати). Сам Уилл уже нырнул под одеяло. Подойдя к своей половине кровати, Ганнибал тоже лёг; гораздо ближе к середине, чем обычно. Вопреки его желанию, у него перехватило дыхание, когда Уилл повернулся к нему и скользнул ближе, переплетясь с Ганнибалом конечностями и потёршись щекой и носом о серебристую поросль у него на груди. Вздохнув, Уилл прижался к нему, словно это было для них чем-то привычным, словно они так делали уже сотни раз. В ответ Ганнибал запустил пальцы в его спутанные кудряшки, полностью очарованный их шелковистостью и тем, как от его прикосновения дыхание Уилла умудрилось ускориться и в то же самое время замедлиться. Другой рукой Ганнибал обвил мягкую и тёплую талию Уилла; не удерживая на месте, но явственно давая понять, что его такая поза более чем устраивала. — Это н-неправ-льно, — пробормотал Уилл ему в грудь. Когда Ганнибал издал вопросительный звук, Уилл повернул голову, чтобы его было лучше слышно. — Это неправильно — то, что ты сделал. Нечестно было заставить меня… заставить меня чувствовать, прежде чем… — Уилл засопел. А когда заговорил снова, его голос утратил прежние упрекающие нотки, сделавшись тихим и смирившимся. — Какой у меня теперь остаётся выбор? Они оба прекрасно понимали, что у Уилла оставался очень даже обширный выбор. Но из всех имеющихся возможностей Уилл выбрал ту, которая вела к Ганнибалу в объятия. И Ганнибал не сомневался, что он и дальше продолжит выбирать именно это. Ганнибал не успел ответить что-то подобающее. Уилл, согласно своему обыкновению (Ганнибал надеялся, что он продолжит это делать до самого конца Ганнибаловых дней), попрал любые его ожидания, приподняв голову и коснувшись его губ в целомудренном поцелуе. — Не уходи сегодня, — сказал он. Возможно, предполагая, что Ганнибал воспользуется наличием алиби в виде соседа по постели; хотя единственный человек, которому могло бы прийти в голову проверять Ганнибала, уже и так знал правду. Но, несмотря на это, его не выдал. — Мой дорогой мальчик, — выдохнул Ганнибал в бархатные губы Уилла, подавшись вперёд, чтобы урвать ещё один нежный поцелуй. — Куда ещё я могу податься? Уилл издал тихое хмыканье, по-видимому, выражавшее как удовольствие от этого ответа, так и сомнения в его искренности. Но не стал спорить. Вообще не стал ничего больше говорить, вместо этого снова зарывшись лицом Ганнибалу в грудь. Вскоре его дыхание сделалось размеренным и глубоким, и Ганнибал понял, что Уилл действительно уснул. Ганнибал той ночью не спал. Он просто лежал в кровати, запоминая каждое ощущение от присутствия рядом спящего Уилла Грэма. Представляя, что они могли бы лежать так в качестве любовников; вспотевшие и удовлетворённые. Возможно, Уилл бы тогда пах лишь самим собой — отвратительный одеколон смылся бы во время совместно принятой ими перед сном ванной. Ганнибал живо вообразил себе растрёпанного со сна Уилла, который проснулся бы в его объятиях тёплым и податливым, и в лазурных глазах читалось бы не презрение, но обожание. Когда в прорезь между шторами на восточном окне начали просачиваться солнечные лучи, Ганнибал начал подумывать вставать. Уилл будет голоден; наверняка он вчера ничего не ел, кроме кофе и виски. Нужно будет дать ему воды и аспирина… Уилл заворочался, распрямляя конечности (он так и спал всю ночь, свернувшись клубком вокруг Ганнибала) и потягиваясь, после чего вернулся в прежнее положение. Его плечи и грудная клетка приподнялись в глубоком зевке, а потом он протяжно и удовлетворённо хмыкнул. Ганнибал смотрел на него, не сомневаясь, что будет разочарован всю свою оставшуюся жизнь, если каждый её день не будет начинаться именно так. Наконец Уилл приподнял голову и сонно уставился на Ганнибала. Ганнибал вдруг сообразил, что за все эти часы, пока он обнимал и рассматривал Уилла Грэма, он особенно не задумывался, как может пройти это утро. Наполнится ли этот мягкий взгляд предательством и обречённостью, когда рассеется утренняя дымка и Уилл всё вспомнит? Вспомнит ли он вообще? Вчера вечером он не выглядел таким уж пьяным, однако искажение или исчезновение воспоминаний всё равно оставались возможностью. Не исключено, что при трезвом свете дня идея полностью вырезать Ганнибала из своей жизни больше не покажется Уиллу чем-то таким уж невозможным. — Нам нужно установить некоторые ключевые правила, — голос Уилла звучал хрипло со сна, но твёрдо. Ганнибала немного удивило такое стремление взять быка за рога, хотя, зная Уилла, ему стоило хотя бы предположить такое поведение. А то и счесть его наиболее вероятным. Инстинктивной реакцией Ганнибала было возмутиться нахальству самой этой идеи. Ганнибал пошёл ему навстречу. — Да ну? Уилл снова потянулся, потом поднял руку и начал лениво перебирать волоски у Ганнибала на груди. — Для начала, если ты так уж настаиваешь на том, чтобы и дальше кормить ФБР людьми, постарайся как минимум не отпускать прямо им в лицо каннибалистические шуточки. Ганнибал не удержался от усмешки. Он не ожидал, что из всех правил, которые Уилл мог бы выдумать, запрет каннибалистических острот хотя бы приблизится к верхушке списка. Что позволяло надеяться на весьма скромные размеры данного списка. — Исключено. Уилл притворно насупился. — Ты ведь в курсе, что никто даже не понимает твоего остроумия? А если до них и дойдёт смысл шутки, результат будет ближе к шокированному ужасу, чем к восхищённому смеху. Запустив пальцы в его спутанные после сна волосы, Ганнибал развернул его лицо ещё ближе к себе. — Что ж, хорошо, строгий мальчик. Когда у меня возникнет соответствующий импульс, я буду адресовать такие шутки только тебе. — И больше никаких попыток манипулировать меня на убийство, — Ганнибал уже открыл рот, чтобы опровергнуть это (совершенно правдивое) обвинение, но Уилл продолжил; он больше не был нетрезвым заплаканным мужчиной со вчерашнего вечера, и Ганнибал чувствовал себя на седьмом небе. — Я знаю, что именно это ты пытался провернуть с Баджем. Просто… не надо. Кивнув, Ганнибал наклонился, чтобы поцеловать его сухие губы. Искренне радуясь, что мог это сделать, что Уилл ему разрешал. — Я соглашусь при одном условии: когда ты больше не захочешь подавлять это желание, то придёшь ко мне. В ответ Уилл самым настоящим образом фыркнул, и у Ганнибала испарились остатки опасений. — Куда ещё я могу податься, ты, идиот? — игриво толкнув его в грудь, Уилл перекатился на спину, снова вытянув конечности; на этот раз, в позе морской звезды. — Умираю от голода. У тебя есть бекон? И Ганнибал понял, что влюбился. ~Fin~