Еще один наш вечер

Джисон хотел целоваться, целоваться до боли в губах, рефлекторно отрываясь и жадно хватая воздуха ртом в те моменты, когда запрограммированная в нашем теле система, берущая начало в дыхательном центре продолговатого мозга, будет вынуждать, когда чувство удушья будет граничить с болью, когда столь желанный вдох будет ощущаться таким сладким, как никогда прежде, почти приторно-пьянящим, но все ещё не сравнимым с дурманящим привкусом губ напротив. Он хотел чувствовать жар любимого тела, чувствовать сердцебиение, прижавшись рукой. Оно ускоренное, может 120-125 а то и больше ударов в минуту. Джисон хотел ловить эти вибрации руками, играть ими на кончиках пальцев, а потом прикасаться к ключицам, прессу, к мышцам на спине, порождая волны томительного наслаждения, словно всесильный маг, знающий пару специфических заклинаний, или просто искусный любовник. А потом, потом отдаться во власть любимому, стать податливым, плавящимся воском под его руками, принять нужную форму, дабы порадовать творца. Иными словами, он хотел чувствовать жизнь, ощущать ее каждой клеточкой своего тела, боялся не успеть, не успеть пожить по-настоящему, ощутить реальность настолько ярко, чтобы это почти граничило с болью, испытать всё, что так желает. Люди так редко заботятся тем, чтобы быть не просто существующими, в наивной уверенности, что у них ещё много дней впереди. Джисон боялся умереть раньше, боялся, что обстоятельства так и заставят его увязнуть в сером иле будней. Они с Минхо только что посмотрели очередной фильм, о войне, о смертях, и о реальности, которая может переломиться, изменится в считанные секунды до неузнаваемости, до боли невозвратимой утраты, когда ты предполагал, что жизнь будет идти своим чередом еще год за годом. Там, война застала счастливых людей, тех, у кого были семьи, желания, мечты. Близкие, благодаря которым, каждое утро ты просыпаешься с улыбкой на лице: потерять это все — безумно страшно и больно, сводит с ума, смазывая все вокруг и оставляя, лишь самым сильным, последними ориентирами базовые столпы их личностей, которые помогают сохранять образ человека, когда внутри все уже давно разбито на мелкие осколки, пересыпанные песком, совершать героические поступки, возможно неосознанно желая собственной смерти. Хан знал, был уверен, что не выжил бы там и секунды, первым пустил пулю в висок, или, с глупой надеждой, сдался на милость победителя, надеясь на лучший исход, чем у очередного, простреленного парой пуль тела в общей могиле, а потому, в такие моменты, под натиском впечатлений, больше обычного боялся не успеть, не пожить, не осуществить свои самые желанные мечты. «Минхо, наверное, уже спит сейчас — рассуждает Хан сидя на кровати и непроизвольно покачиваясь из стороны в сторону, — гребанный мистер Ли, ну почему вы так далеко, так далеко от меня?». Разные страны, два диаметрально удалённых уголка мира сего — шансы на встречу минимальны. И почему сердце выбрало биться именно для него, ещё до того, как Джисон увидел эту дразнящую, кошачью улыбку и красоту своего собеседника, от диалога с которым в первые дни он просто не мог оторваться. Влюбиться в душу, а потом изнывать от холодного света сенсорного экрана, единственного источника вашей связи. Парень запускает пальцы в волосы и откидывается на подушки: «Этот наглый кошак наверное сейчас спит» — повторяет с досадой. Протягивает руку, чтобы выключить лампу, параллельно сшибая со стола парочку листов с конспектами — да и плевать. Сейчас ему предстоит тревожная, бессонная ночь, в ожидании момента когда усталость превысит рой мыслей и эффект от выпитого энергетика и он провалиться в забытье. Ерзает на кровати, морщиться от яркого света электронного девайса, а потом прижимает тот к груди, обнимая сам себя руками. На экране надпись: Я люблю тебя, Хан Джисон, еще раз желаю сладких снов и благодарю за очередной прекрасный вечер, который… впрочем, просто спокойной ночи. Да, в этом весь Ли Минхо. — Который даст нам силы прожить очередное завтра, да, Минхо, ты абсолютно прав, — шепчет Хан, чувствуя как слеза оставляет влажную дорожку на его виске.