Прощаясь с прошлым, я слышу твои шаги в полночь

— Анита, милочка, поставь пожалуйста бокалы на стол, скоро семья вернется на обед, — сказала Джульетта, расставляя тарелки. — Хорошо, тетя! — резво отозвалась девушка. Родригес очень любила проводить время с ней время, поэтому разговор по душам поднял Аните настроение. Когда обеденный стол был полон вкуснейших блюд, домой вернулось волшебное семейство. Первой вошла сеньора Мадригаль, строгая и властная женщина. Родригес всегда побаивалась ее. За ней Касита впустила дядю Августина. Этот веселый и энергичный мужчина ласково поцеловал жену в лоб, при этом приветственно улыбнувшись Аните. Девушка была рада видеть всех: и тетю Пепу, которая всегда ее смущала, и весельчака дядю Феликса, и вездесущую Долорес, от которой невозможно было скрыть ни единого разговора, и силачку Луизу, что, казалось, могла поднять весь Энканто вместе с его жителями, и уверенную, сильную духом Мирабель, с которой всегда можно было поговорить по душам, и забавного малыша Антонио, и даже, как ей казалось, эгоистичную и самовлюбленную Изабеллу, и Камило… Анита любила их всех без исключения. — Здравствуй, юная Родригес, мы все очень рады, что ты решила навестить нас, — на удивление ласково сказала Альма Мадригаль, занимая свое место во главе стола. Ее примеру последовали и остальные члены семейства. Камило любезно предложил Аните место рядом с собой. — Ну как ты, Ани? — Шепотом спросил он. — Не обидела ли тебя моя тетя? — Конечно нет, — улыбнулась девушка, — она у тебя замечательная. Во время трапезы Родригес в который раз обратила внимание на гобелен, висевший над камином. На нем было изображено семейное древо Мадригаль, люди, к которым она была так привязана. Но одного из членов семьи не было за столом. Дяди Бруно. Она очень плохо его помнила. Когда Бруно Мадригаль покинул Энканто, девушке было не больше десяти. Анита никогда с ним не контактировала, мужчина был нелюдим, да и его персона ее тогда мало интересовала. Родригес думала лишь о том, какую шалость им с Камило вытворить завтра. Этот взбалмошный мальчишка был ее миром. Лишь повзрослев, девушка начала общаться с другими членами семейства, узнавать их ближе, и вскоре очень полюбила всех до одного. Ну, кроме дяди Бруно. — Я сегодня чуть не залила главную площадь! Надо же было сеньору Алваресу умудриться наступить мне на ногу! Но все же винят только меня! Пепа успокойся, держи себя в руках! Пепа… — Пепа, дождь! Анита засмеялась. Подобное часто случалось за столом. Что не скажи, а дар влияния на погоду достался слишком эмоциональной женщине. — Спокойнее, mi vida, мы же сейчас все промокнем! — успокаивал ее дядя Феликс. Девушка еще раз подумала о том, какие же они замечательные, не сравнить с ее семьей. Отец вообще не участвовал в воспитании единственной дочери, а мать, казалось с каждым годом все больше ее ненавидела, словно Анита была виновна в том, что ее отец такой подлец. Отличная семейка, ничего не скажешь. «Скорей бы стать Мадригаль», — подумала девушка, просмотрев на Камило. Юноша выслушивал непрерывную болтовню маленького Антонио, заботливый старший братец. — Хочешь сбежать от нас? Ну нет уж! — слегка обижено возразил Камило, когда после обеда Анита заявила, что спешит домой. — Или оставайся здесь, или я составлю тебе компанию. — Конечно оставайся, Анита, не очень хочется, чтобы твоя мать посчитала нашу семью негостеприимной. — Сухо и сдержанно добавила Альма. — Мы с тобой еще вдоволь не наговорились! — Мирабель была особенно эмоциональной. — Я сегодня столько всего услышала в городе, а тебе ничего не скажу! — Долорес горделиво приподняла голову. — Ну и ладно, ну и не надо мне ничего говорить! — Наигранно обижено ответила Родригес. Ей не особо и хотелось тратить несколько часов своей жизни, чтобы узнать все городские слухи. — Я все же пойду, Камило. Сеньора Мадригаль, спасибо вам и вашей семье за гостеприимство. До скорого, я надеюсь. —Улыбнулась девушка и направилась к выходу из Каситы. — Не выйдет у тебя от меня избавиться, я же сказал! — Камило, отвесив шутливый реверанс домочадцам, последовал за невестой. — Удачной вам дороги! — Крикнул вслед заботливый дядя Августин. Первые несколько минут они шли молча. Камило боялся тревожить девушку, боялся навязываться, сделать больно. — Юная Родригес, вы ведете себя слишком шумно! Перед Анитой появилась сеньора Мадригаль. — Камило! — Девушка засмеялась. — Ну разве можно так пугать? — Я пытаюсь хоть как-то развеселить тебя, — парень снова стал собой, скривив обиженную рожицу. — Ладно, сеньор Мадригаль, можете веселить! — Родригес артистично взмахнула руками, будто разрешая юноше паясничать. — Спасибо, о милосердная сеньора! Перед девушкой постал дядя Августин, с распухшим от пчелиных укусов носом. — Джульетта, милая, дай-ка мне свой целительный пирожок, — Камило пытался повторить манеру речи Августина. Получалось не особо похоже, но девушка не могла сдержать смех. Пока парочка дошла до дома Аниты, Мадригаль успел превратиться во всех членов семьи по несколько раз и рассказать все шутки, которые знал. Он избегал основной цели своей прогулки, Камило не был трусом, но сейчас он боялся. Боялся не за себя, а за человека тонкой душевной организации, идущего рядом, за его чувства. Всю дорогу Родригес не могла перестать смеяться. — Спасибо, сеньор лицедей, я навеселилась на неделю вперед, — сказала Анита, стоя на пороге своего дома. Камило несмело взял ее руки в свои. — Послушай, Ани, я ведь не просто так с тобой пошел, нам нужно поговорить, причем очень серьезно. Не знаю, может и неправильно все это, но я не могу тебе врать. Я чувствую, что мы должны по-настоящему открыться друг другу. Ты ведь дорога мне… — Юноша, который со стороны казался уверенным и легкомысленным, сейчас не мог и слова сказать без запинки, а его щеки то и дело заливались румянцем. — Камило, я тоже, тоже это чувствую. Все во мне словно говорит: «Поговори с ним, выясни все». Вот уже несколько дней, Камило, несколько дней говорит. — Анита смотрела ему прямо в глаза, чистые, глубокие и такие серьезные. — Анита! Пигалица ты этакая! С кем ты там шепчешься? На порог вышла мать девушки, Карла Родригес, грозная и суровая. Девушка не любила ее совсем, скорее даже ненавидела. Она была словно мачеха из сказки про Золушку, настолько уязвлена и обижена, насколько может быть брошенная женщина. Разве не нелепо винить юную дочь в поступке взбалмошного муженька, разве не нелепо каждый день мстить ребенку за то, в чем она не виновата. Сеньора Родригес считала, что нет. — Опять ты шляешься непонятно где с этим нелепым мальчишкой! Я тебе ясно сказала не бегать к Мадригалям, не знаться с этой чекнутой семейкой! Разве ты не понимаешь, сколько проблем приносишь мне, сколько неудобств, глупая девчонка! На глаза Аниты навернулись слезы. Она вспомнила сколько раз просыпалась от беспокойного сна. Каждую ночь в бреду она кричала одно и то же: «Мама!.. Мама, мамочка, полюби меня!» — Мамочка, полюби меня… — Чуть слышно пошевелила губами Родригес. — Mi corazon... — Камило было больно, он больше всех желал Аните счастья и не хотел видеть ее страданий. — Что ты там бормочешь?! Говори громче! — Мать не на шутку разозлилась. — Послушайте, сеньора, по праву будущего мужа вашей дочери, я запрещаю вам говорить с ней в таком тоне! Она меньше всех заслуживает подобного отношения! — Не выдержал Мадригаль. Карла надменно вздернула голову. — Не дорос еще, чтобы учить меня как воспитывать дочь! А про свадьбу эту я и слышать больше не хочу! Убирайся вон! Женщина медленно перевела взгляд на Аниту. — Быстро в дом! — Она со злостью схватила девушку за плечо и силой втолкнула в дверь. — К Лауре значит она пошла, маленькая лгунья, — бормотала Карла под нос, закрывая дверь. — Ани! — Крикнул Камило. Его сердце сжалось от боли и презрения. От боли за любимую подругу и от презрения к себе, такому ничтожному, неспособному защитить родного человека. «Очередной ужасный день, ничего удивительного...» — Устало произнесла Анита, плюхнувшись на кровать. Слезы на глазах еще толком не успели обсохнуть. Мать поворачивала ключ в замке. — Снова оказалась запертой в четырех стенах, спасибо, любимая мамочка! — Сказала Родригес нарочито громко, выговаривая каждое слово по буквам, чтобы услышала мать. Но Карле было наплевать, наплевать на все, кроме своего разбитого сердца.