Оттенки боли

— Знаешь, почему мне нравится вселяться в людей? Голос у него шершавый, гулкий, дробленым эхом отражается от стен, которых нет. — У них разноцветные глаза. Даже удивительно, какое многообразие цветов может быть у радужки, если ты не в Аду. Демоны не называют человека, в чье тело они вселяются, «сосудом». Они называют его «мясной костюмчик». — Мне нравятся зеленые. Поэтому я всегда выбираю зеленоглазых. Он подается ближе, у его мясного костюма зеленые глаза. — Я предпочитаю вешать на крючья. Сложно сбежать, когда ты висишь на крюках. Сложно думать о чем-то другом, кроме свободы. Его смех растекается в воздухе гарью, пахнет серой и горелым деревом. — Я сделаю тебе больно. Сначала немного больно, потом очень больно, потом так больно, что ты будешь кричать, а потом так больно, что кричать ты не сможешь. — Хорошо, Аластар, — равнодушно согласился Кастиэль. Он обвел взглядом пространство вокруг, где не было ни стен, ни потолка. Было скучновато и немного ныли запястья, вокруг которых была обмотана толстая цепь. Цепи оканчивались крюками, и эти крюки были воткнуты Кастиэлю в ладони — еще не больно, но уже довольно неприятно. Кастиэль согласился на это добровольно: ему нужен был тот, кто принадлежал Аластару, тот, кто принадлежал Аду. Нельзя было не согласиться на условия демона. Особенно если эти условия озвучивались в Аду. — Ты хочешь забрать у меня кое-что. Аластар улыбается, у его мясного костюма кровят уголки губ. Влажные волосы змеями вьются по его вискам. Он перебирает пальцами плотный воздух, будто зарывается в шерсть невидимого зверя. — Такова воля Божья, — отозвался Кастиэль. — Здесь, в Аду, за все надо платить. Пальцы Аластара замирают на середине движения, рука змеей бросается вперед, вцепляется в галстук на шее Кастиэля. — Знаешь, чем Ад отличается от Рая? — спрашивает Аластар. Вместо зеленых глаз его мясного костюма на Кастиэля белыми глазами смотрит жестокость. В вязком воздухе предвкушение Аластара остро пахнет йодом и гнилой землей. Он смыкает пальцы со звонким хрустом, должно быть, у его мясного костюма ломается мизинец. — Здесь больно всем, — откликнулся Кастиэль. Он не боялся боли. — Верно, — соглашается Аластар. Голос его тяжестью ложится на плечи. Он затягивает удавку галстука рывком, коротким, выбивающим воздух из легких. Кастиэль хватанул ртом воздух, дернулся. На самом деле ему не нужно было дышать, но в Аду были свои правила и главным из них было: мучения не зависят от того, можешь ты дышать или нет. В Аду дышали все. В Аду всем было больно. Боль охватила шею удавкой, сползла вниз, вливая в легкие расплавленным свинцом. Сердце глухо билось в ребра сосуда, все быстрее с каждым ударом. Удавка на шее затянулась туже, и туже, как стальная хватка. Нестерпимо. Перед глазами клочьями рассыпалась темнота. А потом все закончилось. Кастиэль закашлялся, хватая ртом густой горький воздух. — Это еще не боль, — замечает Аластар довольно. Он подается ближе и мясной костюм его дрожит злым предвкушением и неистовым восторгом. — Нет, — согласился Кастиэль. Он не боялся боли, но он знал, что такое боль. Прикосновения Аластара неласковы. Его руки обжигают, как настоящий огонь, и ранят, как затупившийся нож. Он расстегивает ремень на брюках Кастиэля, вытягивает из шлевок, и за каждым его прикосновением следует ожог. Закончив, он кладет ладонь Кастиэлю на живот, и белая рубашка вспыхивает под его рукой. Пахнет жженой тканью и паленым мясом, густо и страшно. Кастиэль задохнулся, когда боль врезалась в живот, прогрызла себе путь сквозь слои кожи. От боли на мгновения подкосились колени и цепи врезались в запястья, напоминая о весе тела. — Когда ты закончишь, я могу забрать того, за кем пришел? — спросил Кастиэль. — Конечно, — соглашается Аластар. — Если выживешь. Он убирает ладонь и смех его рассыпается громом над головой, движения рук мелькают молниями. Ремень в руках Аластара превращается в многохвостую плеть, и на каждом из хвостов искрой звенит металл. — Считай, — говорит Аластар. Плеть распарывает воздух на части, рубашка на груди Кастиэля лопается тугой струной, след от плети набухает алым на белой ткани. Кастиэль вскрикнул, задохнулся жирным прогорклым воздухом. Боль была слабой, не сравнимой с болью от ожога, но была неожиданной, острой и звонкой. Она могла бы стать очень выматывающей, если бы Аластар продолжил. — Один. Аластар продолжает. Он порет Кастиэля почти скучающе, превращает в кровавые ошметки светлый плащ и рубашку его костюма. Превращает грудь, вскинутые вверх руки и бока в карту места, которого не существует. Каждый хвост плети оставляет реку или дорогу, каждый металлический наконечник рисует лес или город. Каждый удар точен, и каждый удар жесток. Кастиэль считал, старался думать только о счете, не о разрывающих плоть ударах. Он чувствовал, как кожа сосуда лопалась под плетью, как впивались в мясо острые наконечники. Густой запах меди растекался в горчащем воздухе, густая кровь пропитывала ошметки одежды. Когда плеть попадала по ожогу на животе, Кастиэль сбивался на крик, потому что боль взвивалась вверх, лишала возможности думать и говорить. Казалось, жженая кожа вот-вот лопнет и тугие внутренности сосуда вывалятся Аластару под ноги. Когда Кастиэль сбивается, Аластар орудует плетью, пока тот не продолжает счет. — Сто, — выдохнул Кастиэль. Последний удар точнее предыдущих, сильнее, злее, потому что последний удар — по лицу. Кастиэль захлебнулся вскриком, хотя не собирался кричать. Красное заливало щеку, и правый глаз горел огнем. Кровь щекотала кожу, пропитывала брюки, и все сложнее было стоять ровно. Скованные руки затекли, отяжелели, тело тонуло в боли, как в море. Кастиэль облизнул губы, и во рту тоже стало солоно и горько. Это была боль сосуда, но от этого она не становилась менее реальной. — Чем тебе нравится Ад? — спросил Кастиэль Аластара. Боль проникала внутрь из многочисленных ран на коже, змеями расползалась под ней. Боль отвлекала на себя внимание, заполняла собой все. Эта боль не была смертельной, о ней можно было не думать, но она все равно оставалась болью. — Здесь никто не умирает, — откликается Аластар. — Насовсем. Он прижимается грудью к груди Кастиэля, мясным мешком к истерзанному сосуду. Его горячая жестокая рука обхватывает Кастиэля за пояс, не дает упасть. Его тело пылает жаром даже сквозь облаченный в одежду мясной мешок, как будто живой огонь горит в нем, вечно злой и вечно голодный. Аластар разрывает путы Кастиэля легко, как будто это не стальные цепи, которые не порвать ни одной живой силе — даже ангелу; вынимает крючья из ладоней. Кастиэль вдохнул его запах: влажная земля, мертвечина и мускус, горечь и тошнотворная приторная сладость, — закашлялся. Дыхание Аластара ложилось на его щеку вязкой влагой, смешивалось с подсыхающей кровью. — Я умру? — спросил Кастиэль. — Нет, — откликается Аластар. — Но ты познаешь настоящую боль. Аластар подается ближе, проводит языком по щеке Кастиэля, слизывая кровь. Кровь ангела на вкус как амброзия, тошнотворная в своей благодати. Кастиэлю некуда было отвернуться: жесткий и шершавый язык Аластара бродил по его щеке, змеей жалил свежий след от плети. Ладонь Аластара лежала на спине Кастиэля, пальцы впивались в плоть и там, где они касались кожи, вслед за острой болью растекался горячечный жар. Аластар не трогал крылья Кастиэля, как будто это было частью договора, хотя они и не договаривались об этом. Кастиэль его не боялся. Он не умел бояться. Еще. — Отдай мне ангельский клинок, — говорит Аластар. В его голосе теперь металлом звенит нетерпение. Сосуд Кастиэля у него в руках, и смысл Ада в том, что никто здесь не умирает по-настоящему, а значит, Аластар может делать с ним все, что захочет. Сколько захочет. — Обещаю — я не убью тебя, — говорит Аластар. — Я могу поклясться чем угодно. И он действительно может поклясться чем угодно. Кастиэль отдал ему ангельский клинок. Он не знал, что такое боль до того, как лезвие ангельского клинка коснулось его кожи. Вспороло его кожу. Больше это не было болью сосуда — это было настоящей болью. Той самой, какую Кастиэль никогда не испытывал раньше. Той самой, о существовании которой он даже не знал. Вслед за движением лезвия кожа расходится в стороны, красное течет из раны, и в этом красном блестят крупицы чистого света. От раны расползается по телу живой злой огонь, пульсируют поврежденные ткани. Боль ввинчивается в тело и каждое мгновение она ослепительно реальна. Ноги больше не держат Кастиэля, подламываются, жар ладони Аластара, удерживающей его, ничто по сравнению с болью от ангельского клинка. Аластар вгоняет крючья в тело Кастиэля: два под ребра, еще два в плечи. Цепи, тянущиеся от крючьев, теряются в полумраке несуществующего потолка. Ангельский клинок в руке Аластара блестит кровью, в нем отражаются неправдоподобно четко перепуганные глаза Кастиэля и шершавая улыбка Аластара. Кровь больше не пахнет горькой медью, она пахнет пьянящим гранатом, вином и ладаном — настоящей ангельской кровью. Красные капли, срываясь с клинка, распускаются настоящими цветами у них под ногами. Аластар морщится, сплевывает под ноги. Змея его плевка, обвиваясь вокруг цветка, ломает его тонкую шею. — Цветы, — морщится Аластар, сглатывает и сплевывает снова. До него никто в Аду не пытал ангелов, и никогда еще Ад не видел такого количества ангельской крови. Никто не видел. Кроме Рая. Кровь Кастиэля пахнет божественно. Отравлено. Аластар закашливается, как будто от запаха его мутит. Ангельский клинок в его руке не дрожит и очередной разрез получается таким же точным и ровным, как первый. Он не собирается убивать Кастиэля. Он собирается утопить его в боли. Кастиэль кричит, и теперь его крик звучит вовсе не так, как тогда, когда Аластар порол его. Крик его звенит тропическим ветром, кашель шуршит шумом моря, его тело дрожит, как дрожит земля, когда сдвигаются тектонические плиты. Боль нестерпима, как свет звезды и всепоглощающа, как лава, боль заполняет собой все, не дает ни мига на вдох. Боль бесконечна, как Вселенная, и несомненна, как Всевышний. Вскоре от Кастиэля не остается ничего, кроме боли. Адскую землю под ногами заливает теперь цветочный ковер, густой запах роз и лилий вплетается в прогорклый запах Ада. Аластар отводит в сторону вымазанный светящейся кровью клинок, и его тошнит змеями и жабами. Твари расползаются по цветочному ковру и сладостный запах цветов смешивается с осклизлой сыростью болота. — Я достаточно заплатил? — спрашивает Кастиэль срывающимся шепотом. Крылья за его спиной дрожат тревожно, щекочут израненную спину. Аластар смотрит ему в глаза, прежде чем ответить. — Да. Кастиэль вкладывает все свои оставшиеся силы в то, чтобы поднять руку. Пальцы его дрожат, как шквал, дыхание срывается ураганом. Он хочет попросить Аластара вернуть ему ангельский клинок, но из охрипшего горла не вырывается даже стона. Аластар берет Кастиэля за подбородок жесткими липкими пальцами, смотрит в глаза. В его глазах злое удовольствие мешается с предобморочной мутью: он отравлен кровью Кастиэля так же, как сам Кастиэль отравлен болью. На ослепительное мгновение Кастиэлю кажется, что Аластар поцелует его, но Аластар его не целует. Аластар щелкает пальцами и крючья исчезают; изуродованное тело Кастиэля валится на землю, в мешанину мертвых цветов и хладнокровных тварей. — Можешь забрать того, за кем пришел, — говорит Аластар глухо. Он возвращает Кастиэлю Ангельский клинок: втыкает в грудь в нескольких дюймах от сердца. Август, 2021