Нам нечего больше терять

      Обидно. До слез, соплей, щиплющих царапин и саднящего горла. Больно. До ломоты в костях, психике, сердце. Ожидаемо. Самое многозначительное наречие, которое ещё в начале повисло над ними дамокловым мечом.       Пять лет. Шестьдесят месяцев. Тысяча восемьсот двадцать пять дней. Почти каждая секунда, пронизанная любовью, доверием и незримым счастьем от осознания, что рядом тот самый человек. Тот мужчина, который был нужён, кажется, всю жизнь. Который нашёлся так кстати и был тогда, когда был необходим. Арсений Антону за это благодарен. Антон ненавидит мир, в котором они с Арсением были вынуждены существовать со всеми своими чувствами.       Может, было бы проще, если бы они не были медийными личностями. Все проблемы, как известно, от популярности и людей, которые на неё ведутся. Возможно, не будь они комиками с ТНТ, у них был бы шанс иметь что-то посерьёзнее, чем трёшку на Октябрьской, тёплые совместные вечера и ужимки между моторами. Взрослые люди, что не могут распоряжаться собственными жизнями.       Антон приходит домой тихо. Скидывает на стойку истоптанные кроссовки за сорок тысяч, вешает на вешалку прокуренную куртку и бессмысленно смотрит на себя через заляпанное отражение в зеркале коридора. У него руки дрожат, точно у торчка перед дозой, волосы свисают влажными сосульками, а в голове треск сверчков. Что теперь делать он не понимает от слова совсем и понимать не хочет.       Арсений его настрой чувствует сразу. Выходит встретить голодного парня после работы, а сталкивается с замученным жизнью мужчиной и волной необъяснимой горечи, исходящей от ссутулившейся в темени прохода фигуры.       Кажется, температура в коридоре понижается на пару градусов, и дело тут не в плохо закрытой входной двери или открытой форточке в зале. Дело только в людях и их потерянности, от которой мороз по коже и стужа на кончиках пальцев.       Шастун отворачивается от зеркала, смотрит в родные синие глаза и не хочет открывать рот. Ему хочется улыбнуться. Хочется подойти ближе к волнующемуся Арсу, прижать теснее к себе, оставить привычный тёплый поцелуй между аккуратными морщинками на лбу и увести ужинать. Антону хочется дышать моментом, пока ещё можно. Пока ещё не осыпались битым стеклом розовые очки рассказчика их истории.       — Антон? Ты чего такой загруженный? — прерывает молчание напряжённым вопросом Арсений, — На работе что-то не так?       Антон мотает головой. Черт бы с этой работой. Серьезно. Гори она синем пламенем, адским кострищем, да хоть спичкой у плиты, просто гори. Пламя — единственное стихийное бедствие, которое не оставляет после себя ничего. Гарь да пустой холст, который можно расписать новыми красками и спрятать чернь от старых угольно-пепельных разводов. Антон же в глазах Арсения художник. Так почему же так сложно спалить старое и пройтись новыми цветами по жжёной бумаге? Может, просто в палитре Антона остались лишь серые и чёрные оттенки пасмурного неба. А, может, потому что кисть, которую он так бережно хранил в футляре своей грудной клетки, выпала и осталась валяться на заднем сидении укатившего в ночь такси. Рисовать было нечем. А после секундного размышления, оказалось, что и незачем.       Он так устал прятаться. Так замучился верить в хэппи энд истории, у которой его заведомо быть не должно. Ему стыдно, больно, страшно. Ему хочется орать от злости и бить посуду, но Арсений волнуется за его голосовые связки, а сервиз из шкафа слишком дорог чужому сердцу. Вот и получается, что остаётся только осесть на холодный пол и, съедая себя отвращением и сожалением, сквозь холодные капли слез в уголках глаз прошептать:       — Я сделал Ире предложение.       Арсений с самого начала знал, что в их с Антоном радужном мире когда-то не останется для них же места. Что когда-то настойчивые вопросы окружающих доведут их нежное «мы» до конечной точки безжизненного «я и ты». Он только не знал точной даты и времени. Жил моментом, отдавался до последнего тихого выдоха в угловатое плечо и надеялся, что так будет ещё хоть пару лет.       — Она согласилась? — не то чтобы ответ не очевиден, но тонкий писк надежды все равно оглушает барабанные перепонки.       Шаст молча кивает и резким движением руки стирает с щёк соленые стрелы. Он поджимает одно колено к груди, ставит на него локоть и в раскрытую ладонь роняет тяжелую голову. Хотелось курить, плакать и обнимать любимого человека без мысли о том, что это, возможно, их последние часы вместе.       Арсений падает рядом. Картинно съезжает по стене и, если бы не обстоятельства, Антон бы даже усмехнулся этой показушности. Смех застревает комом в его горле, когда темная макушка любимого тихо стукается о гипсокартон совсем рядом с его.       Кажется, что слов должно быть так много, чтобы их голоса не смолкали до утра. На деле же оказывается, что говорить нечего, потому что в глубине души каждый из них ждал, что этот день однажды придёт и не оставит от них ничего, кроме сгустка безмолвных криков и безнадеги. Знали, и потому заранее все давным-давно простили.       Антон ворошит свои подсохшие кудри деревянными пальцами, а после чувствует тёплые руки, которые бережно поправляют растрёпанные вихри, и не выдерживает. Он поворачивается к отрешённому Арсу и едва ли не кричит от накатывающих эмоций:       — Почему ты так спокоен?! Почему, блять, ты не остановил меня? Почему ты все ещё тут, а не уходишь? — он знает, что делает ему больно. Знает, что он ничего не смог бы сделать, потому что его даже рядом в тот момент не было, но не может сдержаться, — Я выбрал ее, Арс! Я сделал ей ебаное предложение! Блять, я…       Он задыхается. Ему хочется пойти и выблевать в толчок ту жёлчь, которая неоправданно выливается на его Арсения. На человека, которому он самолично, без объяснения причин с порога воткнул нож в солнечное сплетение, а сейчас, с садисткой жестокостью, проворачивает его в такт собственной обострившейся тахикардии. Ему противно от своего голоса, тона, слов. Хочется кричать о любви, а он лишь испражняет агрессию и злость, к которой Попов отношения и не имеет.       Тот молчит. Дышит шумно, обеими ноздрями, но не говорит ни слова. Его руки покидают чужие кудри и безвольными тряпками падают рядом с телом. Не мигая смотрит, как Антона накрывает новая волна отвращения к ситуации и своему поведению и только после этого выдыхает, чтобы сказать как ни в чем не бывало:       — Полегчало?       — Да. Прости.       — Ничего. Я понимаю.       И ведь не огрызнёшься, что «нет, ничего ты не понимаешь». Только Арсений и понимает, а потому не злится, позволяя Антону после выплеска эмоций уронить голову и зарыться носом в свои волосы. Им обоим нелегко. Им обоим есть что сказать. И им обоим так сильно не хочется говорить.       Арсений шмыгает носом. Если бы это был клишированный роман какого-то захудалого писаки, он бы сейчас же оттолкнул от себя голову бывшего возлюбленного, встал бы с пола, покидал в чемодан вещи и скрылся за горизонтом, оставив за спиной ошмётки прошлой жизни.       На деле же он крепко обхватывает чужую руку, слышит сдавленные всхлипы и ласково проводит большим пальцем по выступам костяшек. Вещей тут не то чтобы много, квартира стала вторым домом, а Антон менее любимым от всей этой ситуации не стал. Да и не станет. У Арсения в организме функции такой нет, чтобы щёлкнуть и перестать чувствовать хоть что-то к этому удивительному человеку.       Любить кого-то сложно. Любить тогда, когда права на это нет — ещё сложнее.       Арсений искренне благодарит их ранние версии, которые пару лет назад, охваченные алкоголем и страстью, смогли вовремя остановиться и сначала обсудить, а что будет потом. Никто и не думал, что они сломают систему. Что они смогут бросить дело, что кормит их, в угоду личному счастью. Что получится вырваться из России, построить бизнес за границей и узаконить отношения. Нет. Конечно, нет.       Он жалобно усмехается воспоминаниям о прекрасной, далекой сказке и Антон вопросительно мычит, большим пальцем своей руки ласково бодаясь с Арсовым.       — Помнишь мы когда-то думали, что сможем уехать в Германию и пожениться?       Звук со стороны варьируется где-то между грудным смехом и подавленным всхлипом. Конечно Антон это помнил, потому что на фоне эмоционального подъема сам же эту идею и предложил. Арсений тогда осадил его, но по искрящимся синим глазам было видно, что и ему эта идея пришлась по душе. Какими же глупыми они были.       — Это было в самом начале. — Предаваясь минутной ностальгии отвечает Шаст и крепче сжимает чужую руку.       — Наивность так и перла.       Антон активно кивает головой и сильнее вжимается в чужой висок носом. По отрывистому глубокому дыханию Арсений с болезненной ясностью понимает, что именно тот делает. Он дышит. Впитывает в себя его аромат. Старается запомнить разные оттенки привычного запаха кожи, чтобы никогда не позабыть. Боль сводит всевозможные клетки тела. Арсению бы тоже насладиться им сполна. Впитать горчащий аромат сигарет, запомнить каждый отдельный смешок и выжечь на подкорке каждую отдельную эмоцию родного лица.       — Пожалуйста… — хриплый голос Шаста заставляет обернуться, — давай не будем все рушить…       Что-то внутри трещит и рассыпается, точно мозаика под руками неаккуратного ребёнка.       Арсений отстраняется, смотрит на Антона серьезно и отрицательно качает головой.       — Мы обсуждали это.       Они правда обсуждали этот исход.       В тот момент, когда внимание к их паре обострилось до пометки «не влезай, убьёт», они приняли сложное решение. Поняли, что людям нужно подтверждение того, что хоть один из них нормальный. И Арсений уступил это звание Антону.       Он нашёл Иру. Светлую, юную, не хватающуюся за кошелёк, но жаждущую однажды заполучить его любовь.       Кто бы что ни говорил, но Арсений ей правда восхищался и от чистого сердца сочувствовал. Она любила Антона. Честно. Может, даже не меньше, чем любил Арс. И она отпускала его. При всей своей нежной привязанности никогда не ждала дома, потому что знала, что его дом не рядом с ней, а в тёплой трешке на Октябрьской. Не пыталась претендовать ни на что, потому что знала, что его сердце в руках Арсения и терять его или ломать тот не планирует.       Она наслаждалась моментами.       Спланированными поездками, в которых они должны были демонстрировать миру, как же они влюблены, где только одна из них никогда не играла на камеру. Только она всегда терялась в спонтанных объятиях и постановочных поцелуях. Она дышала от поездки до поездки, все остальное время собирая себя по частям и надевая маску прекрасно живущей в социуме девушки комика.       Ира заслуживает счастья. Арсений не имеет права больше отнимать его у неё. Даже если они оба знают, что своего она никогда в полной мере не получит.       — Она ждала тебя слишком долго. — Арсений смотрит на него строго, а у самого едва ли зубы не крошатся и в глазах не темнеет от переизбытка чувств. — Мы говорили, что после вашей свадьбы мы все прекратим.       — Почему?       — Потому что ты не будешь изменять жене, Антон. Потому что она всё-таки что-то для тебя значит, раз ты решил больше не тянуть с предложением. Потому что я не вынесу того, что после меня ты будешь возвращаться к ней в постель.       Он бы вынес. Правда. Наступил бы на горло принципам, но этого человека ждал бы вечность и даже чуточку дольше. Был бы тем самым перевалочным пунктом на долгом пути к цели и слова бы не сказал. Но так нельзя. Антон должен был строить будущее и не боятся, что его жизнь пойдёт под откос из-за тупой случайности. И Арсений тоже не заслуживал потерять все, что он имел из-за скандальных заголовков о том, что у него роман с коллегой по цеху.       У них впереди ещё слишком много всего, чтобы потерять это. Даже если в угоду любви. Даже если это самое «много всего» без человека рядом совсем не имеет значения.       — Как же я, блять, это ненавижу.       Арсений закрывает глаза. Секунду думает о том, что больше не имеет права прикасаться к мужчине рядом с собой, но заталкивает эти мысли куда подальше. Он всегда будет иметь на него право. Пока они существуют в одном мире у него всегда будет на Антона право. Так же, как и у Антона на него.       Он приподнимается с пола, перебрасывает ногу через долговязую фигуру и садится тому на бёдра. Антон привычно придерживает его за поясницу, помогая перебраться, а после остервенело прижимает к себе и начинает хаотичными поцелуями покрывать доступные участки кожи. Арсения лихорадит. Он пытается поймать его губы своими, жмурит глаза, касается беззащитной шеи холодными руками и растворяется в моменте. Он не жилец без этих касаний. Он ничто без этих ласк. Он потерянный в пустыне путник без компаса из его зелёных глаз.       — Я не смогу без тебя. — точно слыша его мысли вторит Антон и целует.       Господи, как он целует. Он жаден до каждого миллиметра знакомых губ. Словно хочет вплести себя в эти касания, чтобы остаться в таком положении насовсем. Они сталкиваются зубами с болезненным стоном, но тут же теряются в трепетных касаниях языка. Становится сложно различить где заканчивается один и начинается второй.       Антон тянет его ближе, вжимает в себя с такой силой, что ни одному атому не под силу проскочить между ними. Арсений тянет его шею ближе, проходится по загривку и зарывается в любимые кудри. Антона так много, что даже мало.       Губы болезненно опухают от переизбытка укусов, но отстраниться сейчас, значит, отстраниться навсегда. Потому что больше урвать будет невозможно. Потому что если сейчас не остановятся, значит они не остановятся никогда. Значит, и не отпустят. Значит, не разойдутся. Значит, не поставят, наконец, точку.       Осознание этого бъет по голове по-хлеще монтировки.       Арсений замирает. Прекращает поддаваться чужому напору и обмякает в чужих руках.       Антон понимает его без слов. Перестает терзать шею, к которой спустился пару мгновений назад и теперь просто громко сопит в изнеженную кожу.       Сил разорвать объятия нет. Как и желания, как и возможности. Они вновь образуют вокруг себя кокон из боли и страха. Потому что дальше неизвестность. Потому что дальше их уже нет.       Дальше только женитьба Антона, на которой, конечно же, Арсения не будет, ведь съёмки в новом фильме куда важнее свадьбы коллеги. После останется только работа, сухие поздравления с днём рождения, и долгие взгляды с мимолетными прикосновениями, за которыми и будут прятаться те самые невысказанные слова.

«Все будет хорошо» — лёгким касанием по напряжённым лопаткам после очередного нервного срыва. «Ты отлично справляешься» — крепким объятием перед важным концертом. «Я так горжусь тобой» — мягким похлопыванием по плечу после оглушающего успеха. «Я тебя очень сильно люблю» — одними глазами после каждого пересечения взглядов за рабочим столом.

      — Я люблю тебя. Никогда не думал, что вообще умею так кого-то любить. — у Антона голос сиплый и совершенно бесцветный. Арсению за них двоих больно так, что не измерить человеческим эквивалентом. — Я понятия не имею, что делать без тебя. Я, кажется, даже жить без тебя разучился.       — Научишься. Ты сильный — приспособишься. — Арсений не просит его приуменьшить количество драматизма в смысловом контексте, потому что и сам чувствует похожее. Ему без Антона дальше попросту некуда.       Арс бережно целует подставленную макушку и все же роняет на неё пару горячих капель.       — Я тоже люблю тебя.       Антон поднимает голову, смотрит в покрасневшие синие глаза и утыкается своим лбом в чужой. Прижимается к бупнутому носу своим в эскимосском поцелуе и бесконечно долго смотрит, погружаясь на самое дно останков их общего мира.       — Только не забывай, что ты можешь быть счастливым. — почему-то просит Арс едва различимым шепотом.       — Все мое счастье умещается в твоих синяках. — Антон ласково проводит пальцами по тёмным мешкам под любимыми глазами.       Арсений качает головой, мимолётно улыбается воспоминанию о песне, строчку которой вспомнил Шаст, и возвращается в прежнюю позу.       За дверью квартиры их ждут новые дороги, с разветвлением у самого порога трёшки на Октябрьской; истории, которые они обязательно расскажут своим близким и люди, которые будут ждать за поворотом.       Но все это за дверью. Сейчас у них есть ещё немного времени, чтобы не торопиться ее покидать. Сейчас у них ещё есть немного времени, чтобы побыть друг другу родными.