Магнитные снежные бури

24.12

Москва

23:36

      Это был один из бесчисленных дней, когда Антон ввалился в пустую квартиру, издав непонятный воющий звук, в котором, если прислушаться, можно было разобрать нечто вроде «господибожемойкакжеязаебался», но это — если прислушаться, а прислушиваться было некому. В квартире пусто, как в душе без миражей, без волшебства, и на крыше, к сожалению, ни души.       Это был один из декабрей-месяцев, когда Москва решила порадовать жителей и гостей экстремальным холодом — таким, что даже петербуржцы не стали возржать, мол, им холоднее из-за влажности. Нет. В Москве — дубак. Антон холод не любил никогда. Наверное, Москву тоже. Москва — шумный, вечно загруженный, не слишком приветливый город. Зазналась столица, видимо.       Это была одна из зим, когда Антону было особенно тяжело, тошно и одиноко. Вроде, ничего такого не происходит, а всё равно — в груди что-то вязкое неприятно теплится, лезет в горло противным комом и мешает дышать. А дышать хотелось. Полной грудью, желательно, но это — если получится.       Не получилось. Всё ещё плохо. И душно.       Так вот, Антон ввалился в тёмную квартиру, выпалив что-то нечленораздельное, и устало опустился на колени как был: в массивном чёрном пуховике, шарфе красном, зимней тёплой обуви, с которой вообще-то текло и которую по-хорошему надо бы снять и на ковре в прихожей оставить, но у Антона не было сил даже для этого. В наушниках Лёва из Би-2 грустил о ком-то, без которого он никто. Антон иногда тоже чувствовал, что он —Антон, а не Лёва, конечно — никто. По правде, кто он вне сценического образа? Никто (простите за каламбур) не помнит. Даже он сам.       В тот вечер не хотелось даже никому звонить. Но, как говорится, если гора не идёт к Магомеду... В общем, Антону позвонили.       — Да?       — Пизда, — послышалось из динамика. Дима. — Добрался? Ты какой-то вообще никакой сегодня был.       Антону бы в привычной манере начать спорить, отнекиваться, отшучиваться и хихикать, да Поз был прав. А если б он не был прав — всё равно смысла в этом всём маловато будет. Да и сам Антон какой-то маловатый: сжался в клубочек (верхнюю одежду и обувь всё-таки снял), прижал ноги к груди, спину к стене и сидит, будто прячется от кого-то.       — Добрался, — говорит.       — Ладно, я только за этим звонил. Давай, целую, — Дима сбросил, не дожидаясь ответа. Ответ он, впрочем, вряд ли услышал бы в любом случае.       Антону тошно и хочется в отпуск — не в тот, когда для виду улетаешь на какие-то острова, название которых он даже запомнить не может, картинно пропадаешь из всех соцсетей и когда твои фотографии на фоне каких-нибудь гор или пляжа попадают в сеть через профили не третьих, а двадцать пятых лиц. Хочется в отпуск, когда лежишь целый день в каком-нибудь маленьком загородном домике, снятом на двоих, потому что заработок позволял, отвлекаясь только на ленивые прогулки по заснеженному лесочку, где нет никаких глупых вывесок, мозолящих глаза триста шестьдесят пять дней кряду, нет арок, перед которыми Антону приходилось нагибаться в три погибели, потому что арки-то «для гномов», нет фонарей и миллиона людей вокруг. Вот в такой отпуск хотелось.       Антон уже встал с пола и даже совершил несколько бездумных шагов по квартире, когда музыку в наушниках заглушил рингтон во второй раз.       — Шаст! — Антон не успел и слова произнести. — Ну что? С последним рабочим днём в году? Ты как там, расскажи.       Арсений. Антон вообще-то не горел желанием взаимодействовать с кем-либо после целого дня, наполненного эмоциями, но Арса сбрасывать не хотелось.       — Вот, только встал, — хрипло и уныло ответил он, потягиваясь.       — С кровати, что ли?       — С пола. В прихожей. Вот так я устал, Арс.       — Оу... — Арсений притих ненадолго. Антон не переставал пялиться на чёрно-белую фотографию, распечатанную когда-то после концерта в неизвестной студии города N. Мозг усваивать информацию отказывался, так что Антон не мог даже понять, что на этой фотографии было изображено. От этой мелочи внезапно стало так обидно, что на глаза навернулись слёзы: он сильно любил эту фотографию. Как можно было довести себя до такого состояния, что мало того, что не помнишь, что изображено на фото — даже не можешь разглядеть, хотя фото, вот, в рамке прямо перед тобой?       — Я завтра вечером приеду, в девятнадцать двадцать поезд прибывает, — Арсений заговорил после небольшой паузы, начав перебирать что-то и, очевидно, прижимая телефон к щеке плечом. Это было слышно по голосу. — Можешь не встречать, я такси поймаю. Хорошо?       — Хорошо, — выдохнул Шаст.       — Приеду, и отдохнём от души. Хорошо?       — Хорошо. Спасибо, Арс.       Антон не видел и не слышал — ощутил, как Арсений устало улыбнулся, как уголки бледно-розовых губ на мгновение поползли вверх. Антон очень любил эту улыбку: немного грустную, слабую, но такую тёплую. Ему этой улыбки в холодной Москве не хватало.       — Мой хороший, я тебя люблю, всё наладится. Не прощаюсь!       Арсений завершил звонок, услышав негромкое «давай», и действительно приехал вечером следующего дня. Антон, казалось, как лёг, едва переодевшись, так и не вставал и не проснулся даже, когда в двери зазвенели ключи, когда сама дверь открылась с каким-то непонятным грохочущим звуком, когда в коридоре послышалось шуршание пуховика, чьё-то сопение и снова звон ключей, отправляемых в ключницу. Больше всего Арсению, главному любителю скорости города Санкт-Петербург (а теперь ещё и города Москва), зима не нравилась тем, что на одевание и раздевание приходилось тратить, по ощущениям, минут сорок, а перед самым выходом, когда все уже в пуховиках и похожи на смешных малоподвижных куколок, становилось так жарко, что было плевать, минус двадцать пять на улице или «минус двадцать, ощущается как минус тридцать два», главное — выйти поскорее.       У Арсения с собой маленькая упаковка с забавными мармеладными зверушками, украшенными сахарной помадой, которых ему чуть неловко вручили в подарок на последнем новогоднем корпоративе. У Антона, если б тот проснулся, наверняка, был бы зуд неясного происхождения в глазах, острое желание выпить и изолироваться. Он так, собственно, и сделал: зарылся в одеяло, только нос торчит, прижал к себе большую плюшевую акулу и лежит. Может быть, он даже не спит.       — Антон? — Арсений тихонечко прокрался в комнату, слегка шурша белыми тапками, присел на край кровати, поглаживая рукой то место, где должны были находиться ноги. Большой комок из мятно-зелёного одеяла издал неразборчивое мычание в ответ. — Как себя чувствуешь?       — Четыре из десяти, — послышалось из комка.       — По крайней мере, способность анализировать тебя не покинула, — улыбнулся Арсений. — Я не разбудил? Можешь говорить?       Антон кое-как, не выбираясь из одеяла, перебрался к изголовью кровати, сел, прижав колени к груди. Вид у него был объяснимо потрёпанный.       — Я вот, что подумал. У тебя до той поездки, — так Арсений называл отпуск, который Антон стабильно раз в полгода проводил где-то за границей без него, с той компанией, с которой «нужно, а то сами знаете», — недели две с чем-то ещё, меня родители ждут только к середине января... Давай съездим куда-нибудь? Как тебе маленький домик за городом? Только мы с тобой, природа вокруг...       Антон подумал, что их фанаты были чертовски правы, когда утверждали, что они понимают друг друга даже не с полуслова — с полумысли. Это иногда ощущалось странно, но в тот конкретный момент Антон Арсению был невероятно благодарен, и его лица коснулась слабая улыбка.       — Будем шататься по лесу, как медведи?       — Или бегать, как белочки, — хихикнул Арсений.       — И шашлыки жарить?       — Или салаты нарезать, новый год же всё-таки.       — И целоваться?       — И целоваться, да.       С каждым вопросом внутри Антона ярче цвела надежда, с каждым ответом улыбка становилась шире, и на последнем он уже почти натурально смеялся.       — Арс, я тебя обожаю!       Арсений помнил, как его передёргивало от этой фразы всего несколько лет назад, когда всё, что он делал, всё, во что вкладывал титанический труд, было исключительно ради того, чтобы дополучить любовь, которой ему не хватало в семье на протяжении значительной части жизни. А теперь, вот, разобрался как-то и любит по-настоящему, а не за то, что его любят. И ощущается это так хорошо и тепло.       — Чудесно, потому что на самом деле я уже этот самый домик забронировал и получилось бы неловко, если б ты отказался.       Зверская усталость, несомненно, никуда волшебным образом не улетучилась, но по крайней мере больше не портила настроение так сильно и так бессовестно. Совестно, собственно, из них двоих (Шастуна и совести) было только Антону: за то, что не мог продержаться, погореть ещё хоть немного. Стыдно было немного — перед Арсением, но тот быстро дал ясно понять, что об осуждении с его стороны и речи быть не может, и обострившееся чувство справедливости в кои-то веки угомонилось.       Ещё Антон боялся, что его вытащат на тот самый активный отдых, который он искренне, всей душой ненавидит. «Этот ваш активный хуётдых», по его мнению, отлично подходил тем, чья работа — сидеть в офисе, пялиться в экран компьютера бездумно, периодически прерываясь на грустное хныканье и «ой, я тут кнопочку какую-то нажал, и оно работать перестало!», а не таким, как Антон, которые за последние полгода исколесили всю Россию, чей режим сна радостно помахал ручкой лет пять назад и чей организм уже начинал искать способы самостоятельно уложить непутёвого хозяина в постель. Для таких, как Антон (в частности — для самого Антона) шикарно подходил как раз вариант с загородным домиком, где-нибудь подальше от мира и поближе к любимому человеку.       За пару дней, проведённых в квартире безвыходно до отъезда, Антон уже успел забыть, какой за окном лютый мороз, который даже не «красный нос», а сине-зелёный, как у заледеневшего трупа, но Арсений, закинув сумку на заднее сиденье, включил подогрев на переднем, и стало легче. Уютнее.       — Попный подогрев работает?       Антон рассмеялся. Именно этого ему, пожалуй, не хватало, за месяцы передвижения на общем автобусе или такси, где никакого тебе уюта (разве что завернуться в одеяло на заднем сидении автобуса), никакой тёплой руки на твоей коленке и никакого «попного подогрева».       — Работает, — он всё-таки позволил себе смазанно чмокнуть Арсения в щёку. — Спасибо, Арс.       Антон почувствовал себя маленьким мальчиком, который на новогодние праздники едет с родителями на дачу, знает, что там снега по колено и выше, и радуется этому, мысленно уже готовится чистить пятьдесят тысяч мандаринов, по-взрослому пить детское шампанское (и втихую попробовать «взрослое», пока никто не смотрит), развешивать гирлянды и наряжать еловые лапки в вазе, потому что большую ёлку рубить жалко. А лапки будут пахнуть свежестью и лесом, и гирлянды будут давать такой лёгкий тёплый свет, и в незнакомом и ещё холодном, потому что система отопления только начала работать, помещении будет так по-домашнему красиво, что сердце начнёт щемить от непонятной нежности. Вот за этими ощущениями Антон ехал.       Арсений в пути молчал, сосредоточившись на занесённой снегом дороге, и выше семидесяти километров в час не разгонялся. Антон был ему за всё это благодарен: говорить сил не было, да и было ясно, что они ещё наговорятся, к тому же в дороге всегда атмосфера какая-то... тихая. В этот раз — настолько, что не хотелось даже включать музыку, хотя обычно Антону без неё трудно. Он мог бы, как давно хотел, послушать с Арсением последний альбом Лазарева, внимательно наблюдая за тем, чтобы его так же разносило от «Облаков», как самого Антона, но на это тоже был нужен ресурс, и Антон, признаться, почти загрустил от того, какой хороший момент он упускал. Арсений вообще больше любил The Prodigy, Red Hot Chili Peppers и Depeche Mode, но и Лазаревым, впрочем, не брезговал. Погружаясь в лёгкую дрёму, Антон думал, что они обязательно послушают этот последний альбом на обратном пути. Обязательно. Чтобы Арсений, конечно, оценил «Облака». И сказал, может быть, что строчка, которая непосредственно про «выдыхаю облака», будет впредь ассоциироваться у него с курящим Антоном.       Ну вот, захотелось курить.       — Я перекурю? — уточнил Антон, запуская руку в карман за сигаретами. Арсений почти никогда не был против, но он всё равно спрашивал. Привычка. И элементарное уважение. Арсений безразлично пожал плечами. Антон зачем-то кивнул и вместе с пачкой сигарет выудил белую зажигалку с полустёршимся рисунком: совсем старый подарок Арсения. Антон берёг её как зеницу ока и даже расстроился, когда она начала подавать первые сигналы о приближающейся кончине. Зажигалка была уже на последнем издыхании, но, ко всеобщему удивлению, огнём пока ещё дышала.       Последняя сигарета из пачки (недавно всё-таки закончился целый тур) как будто прошла мимо, и Антона опять начало клонить в сон. Он сполз пониже на сиденьи так, что «попный подогрев» подогревал теперь поясницу, спрятал замёрзшие пальцы в рукавах серо-голубого старого свитера и прикрыл глаза.       За все годы, что сигаретный дым не покидал лёгких, Антон, признаться, успел забыть, почему и зачем курит и как это всё началось, но бросить то ли не мог, то ли не хотел, то ли не хотел и не мог. Арсений его не ругал — понимал. Сам ведь живёт в таком же бешеном ритме: мотается по бесконечным съёмкам, кастингам, фотосессиям, корпоративам и другим мероприятиям. Разница между ними состояла лишь в том, что Арс не уставал напоминать всем вокруг: он — профессиональный актёр, а Антон на своём образовании внимание как-то не акцентировал.       — Шаст, — услышал он сквозь пелену полусна. — Шаст, спишь?       Антон промычал что-то в ответ.       — Ну, спи тогда, — усмехнулся Арсений. Антон тяжело вздохнул, пока лёгкая улыбка расползалась по его лицу. По этому он тоже сильно скучал и испытал такой прилив нежности, что ещё чуть-чуть — и лопнул бы. Нежность эту он решил сохранить на недалёкое потом.       С Арсением Антон перестал бояться быть нежным, мягким, расплываться, как кусочек масла на сковородке, когда его так любовно целовали в лоб, в шею, в напряжённые плечи, которые тут же расслабленно опускались. Перестал бояться превращаться в самого преданного котёнка, ластясь, мурлыча и разве что не сворачиваясь клубочком у Арсения под боком, хотя, если честно, желание такое было. Не желание даже — порыв, когда Антон действительно так устал, что молча лежал на коленях Арсения, то ли греясь, то ли получая необходимую суточную дозу тактильного контакта. Арсений поглаживал его по голове, плечам, бокам, как настоящего кота, и тоже ничего не говорил. И это, несмотря на тяжёлое состояние Антона в тот день, осталось одним из его любимых воспоминаний, связанных с последним туром.       Арсений и теперь молчал, и тишина эта говорила больше, чем сотни слов и предложений.       В детстве он вообще семейные поездки не очень любил: это стресс всегда. Планировать всё, выбирать жильё и составлять маршрут, находясь ещё дома, в спокойной обстановке, было, конечно, интересно: это создавало ощущение предвкушения. А вот сборов перед самым выездом маленький Арсений натурально боялся: отец был на нервах, раздражённо огрызался, движения его были резкие, иногда больно задевавшие кого-то; мать — тоже раздражённая и расстроенная тем, что отец её не слушал и делал так, как сам считал нужным, хотя это зачастую была не лучшая идея. Сёстры, естественно, срывались на младшего брата, старавшегося лишний раз не отсвечивать и в итоге оказавшегося крайним, самым ленивым, бездельником и далее по списку.       Тогда Арсению казалось, что все они были правы: что отец справедливо делает ему больно, мать справедливо ругает, а сёстры справедливо игнорируют. Арсений был уверен, что он действительно был виноват и делал многое (если не всё) неправильно. И даже спустя много лет где-то глубоко внутри тоже иногда так казалось, если честно. Хотя Антон был с ним категорически не согласен.       В следующий раз, не считая мелких фраз, вроде «машина закрыта?», «ключи у тебя?» и «забери сумку из салона, пожалуйста», они заговорили только когда начинали топить камин. Антон удобно устроился в кресле и покручивался на нём, уставившись в пол, пока Арсений зажигал огонь.       — Шаст?       — М?       — Как чувствуешь себя?       Послышался робкий треск загоравшегося дерева. Антон перевёл взгляд на совсем ещё маленький огонёк и подумал, что чувствовал себя примерно так же: полусухое полено, которое всего несколько месяцев назад было большим деревом с ярко-зелёными листьями, а теперь давало едва заметный, почти мёртвый мигающий свет и совсем не грело, хотя нужно было как раз для того, чтобы гореть ярко и делиться со всеми своим жаром.       — Угольком, — вздохнул Антон, — чувствую себя. Перегоревшим. Или поленом вот этим, которое загореться никак не может.       — Ну, — приободряюще протянул Арсений. — Смотри, почти горит же. Ему просто нужно немного времени.       Он чиркнул третьей спичкой, поджигая свёрнутый кусочек газеты, лежащий рядом с поленом в камине, и продолжил:       — Времени и терпения. И тебе, мой хороший, тоже нужно время... И любовь, в отличие от полена. Хотя ему бы тоже не помешало немного...       Арсений так и не уточнил, немного чего нужно полену, и принялся со всей аккуратностью раздувать огонёк. Антон смотрел на него в тишине, прерываемой лишь треском наконец разгоревшегося дерева. Треск этот успокаивал, хотя, наверное, не должен был. С другой стороны, треск вообще никому ничего не должен — только трещать, иначе какой он треск?..       Арсений в тусклом рыжеватом свете был красивым. Арсений в любом свете, впрочем, был красивым, но именно в эту секунду в сочетании с треском огня и общей атмосферой ленивой усталости казался абсолютно неземным. Антон помнил, как ему действительно казалось, что Арсений из другого мира: трудно было даже предположить, из какого именно. С какой-то удивительной планеты, где всё такое же яркое и необычное, как он сам. С планеты далёкой — тоже, как он.       Арсений, проходя мимо, остановился перед Антоном и чуть наклонился, чтобы смотреть ему в глаза.       — Я с тобой, хорошо? Во всех смыслах и проявлениях.       У Арсения язык любви — слова, внимание, поступки, иногда подарки. У Антона — всё это, но на самом верху — прикосновения. Пожалуй, если б он убил человека и нужно было бы выбрать строжайшую меру наказания, то этой мерой было бы запереть его в комнате и запретить кого-либо касаться. Антон сам думал, что не прожил бы в подобных условиях и недели. Поэтому, чтобы неделя эта не начиналась, притянул Арсения поближе, заставляя сесть к себе на коленки, и крепко-крепко обнял.       Лёгким как пушинка взрослый мужчина, естественно, не был, но Антона в данный конкретный момент это мало беспокоило. Единственным желанием, которое вальсировало его голове, было прижаться посильнее, почувствовать тепло человека — своего человека — и, может быть, если повезёт, ощутить хоть что-то, кроме тревоги и напряжения. Антон уже начинал думать, что всё-таки не повезёт, но Арсений потёрся едва колючей щекой о его ухо, щекоча, и уложил голову на плечо, уткнувшись прохладным, как у кота, кончиком носа в изгиб между шеей и плечом, даже не целуя чуть открытую сухую (Антон в его отсутствие про уход зачастую забывал) кожу, а просто прислоняясь губами долгим касанием. Его руки нежно, но ощутимо провели две параллельных полосы вдоль позвоночника: одна замерла на пояснице, вторая поднялась обратно, успокаивающе поглаживала по вьющимся волосам.       В Арсении Антон любил умение молчать, когда это было нужно. Не только его, конечно, но всё-таки без этого качества было бы трудно. Он не знал точно, какой урок жизни помог Арсу этому научиться — и, наверное, не очень-то и хотел знать — по крайней мере, в данный момент.       — Сколько времени? — выдохнул Антон, сонно прикрывая глаза. Огонь в камине разгорелся, но было не ясно, теплее стало благодаря огню в нём или огню внутри Арсения, чуть щекотно выдыхающего Антону в шею.       — Часов девять, — пробубнил он, не поднимая головы и продолжая аккуратно шариться в пшеничных волосах.       — Утра или вечера?       Арсений громко выдохнул, как выдыхают, когда услышали что-то довольно смешное, но всё-таки не достаточно, чтобы засмеяться. Антон кожей ощутил, как он улыбнулся, и зачем-то несильно сжал меж пальцев ткань его серого худи. Стало как будто спокойнее.       — Не знаю, — хихикнул Арсений. — Да и какая разница?       — Справедливо.       Стало действительно спокойнее.       Арсений просидел на коленях Антона ещё минуты две, греясь и согревая. За это время они оба успели обдумать несколько — мелких на первый взгляд, но на самом деле крайне значимых — вещей. Арсений, прижимаясь сильнее и зажмуривая глаза, всё вспоминал о преследовавшем его годами желании доказать всем вокруг, что он — он заслуживает любви, что его можно любить, что он не умеет ошибаться, а если ошибается, то упрекает себя в проступках сам, без посторонней помощи. Вспоминал, как глубоко внутри был уверен, что в действительности любить его возможным не представлялось. И взаправду — не представлялось, пока он не поборол в себе страсть к образу хамелеона.       А Антон почему-то полюбил. Перед этим, конечно, счёл своим долгом показать свою симпатию, кидая мемы по ночам. Арсений один из них помнил до сих пор: это была картинка с двумя волками, чёрным и белым, и надписью: «внУтрИ ТЕбЯ срАжАЮтсЯ дВа ВОЛКА! один гЕй — второй тОжЕ ГЕй». Арсений понятия не имел, во имя чего хранил в голове это воспоминание, зачем оно, глупое и нелепое, теплилось в его сердце, но факт — оно там было. Крепко засели, черти. Волки-геи, то есть.       Антон думал о том, что ему всё ещё холодно. Естественно — дом едва начал прогреваться, однако неясная мерзлота колола не только снаружи, но и внутри. Антон очень сильно хотел, чтобы стало тепло, хотя бы где-нибудь.       Зимой всегда темнело рано, даром что снег чистейшего белого цвета и лунный диск сияет на кромешно-чёрном полотне неба. В пять часов вечера на улицу — особенно в деревне — уже без фонаря не выйдешь, а тут целых девять с чем-то. Или без чего-то. Словом, темно — хоть глаз выколи. А потому клонить в сон тоже стало рано. Антон, честно говоря, был готов задремать прямо так: склонив голову к чужому плечу и чувствуя мерные поглаживания по голове.       — Ты спать? — Арсений отстранился первым, а Антон поймал себя на мысли, что даже перестал удивляться тому, что Арс читал его, как открытую книгу. Впрочем, наверное, навыков экстрасенса, как у оконной рамы, было достаточно, чтобы понять, что Шаст вот-вот начнёт клевать носом. Он выдавил из себя слабое «угу», но позы не поменял — только опустил глаза, потому что не находил в себе сил даже смотреть вверх: настолько веки были тяжёлыми.       — Иди, я приду потом, — Арсений встал с его колен, поправляя джинсы — в кои-то веки широкие, а не облегающие. Антон с хрипом поднялся и поплёлся за ним на второй этаж, где были расположены две спальни — единственные комнаты на этом этаже. В них ожидаемо было немного прохладнее, но это ненадолго — как только дом прогреется полностью, эти комнаты станут самыми жаркими в нём. Антону почему-то хотелось то ли попросить прощения за то, что он едва ли дееспособен, то ли поблагодарить Арсения за безмерную заботу, но язык во рту внезапно отяжелел и предательски отказался ворочаться, поэтому всю невысказанную нежность пришлось отложить на потом. Антон забрался под одеяло — пока что тоже холодноватое — и быстро погрузился в сон, подтянув длинные ноги к груди, сворачиваясь в комочек на большой двуспальной кровати.

29.12 10:21

      Кажется, Арсений к нему так и не пришёл: Антон слабо улыбнулся, увидев его спящим на диване в кухне-гостиной на первом этаже, в нескольких метрах от камина. Настоящий кот, честное слово.       Волна нежности снова захлестнула его, смывая последние сонные морщинки с лица, но Антон ограничился простым заботливым жестом: переложил телефон Арсения с подлокотника на стол, чтобы не свалился, и накрыл наверняка подзамёрзшие ноги плотным, тёплым пледом. Арсений во сне тяжело вздохнул и мерзляво поджал ноги. Действительно замёрз.       На улице было светло и на удивление спокойно, что, честно говоря, вызвало у Антона лёгкий диссонанс. Его по-настоящему поражал простой факт: остались в мире ещё места, до куда городская суета свои лапы ещё не дотянула; остались места, где утром было тихо, где воздух не пропитался дымом сигарет, выхлопными газами и противнейшим запахом несбывшихся мечт; где люди могли жить и не бояться опоздать на сотое мероприятие в день.       Несмотря на въевшуюся в лёгкие привычку, курить не хотелось: курение ощущалось как нечто чуждое природе, как будто Антон на него и права не имел, находясь в окружении заснеженных елей, сосен, лиственниц, берёзок. Он смотрел на них с совершенно пустой головой. Почему-то перед глазами крутились сцены из «Невероятной жизни Уолтера Митти», которую то ли в поезде крутили, то ли в самолёте, то ли где-то ещё — Антон уже не помнил.       Хотелось только одного: целоваться. Почему-то стало невероятно обидно от того, что такого шанса не выпадало очень давно, а Антон вообще-то соскучился не только по Арсению, но и по его губам, по его щекам, которых касался губами с особым трепетом, словно им обоим по четырнадцать лет, по его рукам, сильным и нежным, заботливым и властным, по глазам, тёплым и невозможно голубым — словом, по всему, что любил до смерти.       Укрытый снегом лесочек напоминал о чём-то. Непонятно только, о чём конкретно: воспоминание это было размытое, смазанное, как будто хозяину своему не принадлежало, но определённо приятное.       Часовая стрелка медленно ползла к одиннадцати, кровь медленно ползла по сосудам, взгляд медленно полз по тусклому помещению. Холодно. Арсений редко спал допоздна — чаще вскакивал ни свет ни заря и убегал куда-то — однако первый полноценный день отдыха взял своё: организм сам принял решение отоспаться на полгода вперёд. По правде говоря, зачем-то наступивший день хотелось пропустить: перемотать и без того немногочисленные светлые часы и сразу прыгнуть в вечер. Арсению вообще почему-то больше нравились вечера. Нравилось заканчивать. Начинать не нравилось.       На столе лежал выключенный телефон. В срочном порядке на съёмки их вызывали редко, а о переносе могут сообщить и через сообщения. Арсений мыслям о съёмках сопротивлялся: это же опять выбирать путь подлиннее и делать вид, что они не выехали из одной квартиры, протестующе упираться рукой в грудь Антону, по привычке потянувшемуся за поцелуем, хотя самому очень хотелось урвать ещё хоть мгновение контакта. Не то, чтобы они оба жить не могли без коротких поцелуев на удачу, но иногда всё-таки... Хотелось. Наверное.       С утра слова не формулировались даже в приблизительно понятные мысли.       — Шаст! — Арсений потянулся, зажмурившись и скрипя, с силой потирая руками закрытые глаза. Было трудно понять, как всё-таки ощущался сравнительно долгий сон: рациональная часть мозга радовалась, что организму выпал шанс отдохнуть, но та самая противная, вечно нагнетающая половина хотела заставить Арсения чувствовать вину за то, что он не был продуктивен лишние несколько часов. Разгонять до хоть какого-то результата сей внутренний конфликт не хотелось, поэтому Арс единолично принял решение отложить решение на то время, когда у него будут силы думать о чём-то настолько сложном.       Из-за приоткрытой двери выглянула кудрявая голова с румяными щеками. Антон кивком спросил, что случилось — Арсений ответил, отрицательно помотав головой: ничего. Да и что, собственно, могло случиться?.. Тоже вопрос не на сегодня.       Антон наконец вошёл в помещение целиком, мерзляво вжимая голову в плечи, подбирая тяжёлый плед и направляясь к окну. Теперь он стоял к Арсению спиной, задумчиво разглядывая покрытый мягким снегом-одеялом лесок. Арс проскользил взглядом по светло-розовому худи, свисающему с напряжённых плеч и заканчивающемуся где-то на бёдрах, по длинным белым штанам в бежево-розоватую клетку. Антон накинул плед на себя, и на виду осталась только голова да внушительного размера тапки в форме акул.       Вроде, хотелось что-то сказать, но слова все из головы мигом исчезли. Значит, они и не так нужны были, раз забылись. Арсению не привыкать к таким фокусам его собственного мозга: сколько раз реплики в театре забывал ещё в школьные и студенческие годы и выкручивался импровизацией, сколько раз в самой «Импровизации» забывал, зачем на сцену выходил и про что хотел пошутить. Жизнь такова просто у Арсения была.       В тот конкретный момент думалось, что когда-то Арс никак не мог понять, как в одном человеке совмещается невероятная сексуальность и мягкость самого приторного зефира. Арсений знал, что под плотным пледом, тёплым худи, футболкой, майкой находилась кожа, которую он выцеловывал миллион раз, наблюдая, как вздымается грудь, напрягаются и расслабляются мышцы, и которая с тех пор особо никак не поменялась, но знание это тем не менее вызывало лёгкий диссонанс. Помимо него — желание сделать хоть что-нибудь, чтобы снизить степень напряжения, потому что Антон был похож на натянутую струну, при чём вовсе не из-за роста.       Арсений сонной мухой доплыл до Антона и, не прижимаясь даже и не обнимая, а невесомо, предупреждающе коснувшись пальцами локтей, аккуратно прислонился губами к открытой шее прямо под линией кудрявых волос. Антон замер. Странно было после стольких лет заново открывать для себя шелест крыльев, — может, в животе, а может, за спиной у Арсения, — табуны мурашек и неясное, расплывчатое тепло, греющее там, где кожи касалась чужая кожа. Странно было ощущать, как семейная любовь перерастала в подростковую влюблённость со всеми вытекающими: волнением сердца, дрожью в коленках и сбитым дыханием, мечтами о совместном будущем, как будто оно ещё не наступило, общей фамилии. Странно, но Арсений продолжал касаниями нежных лепестков выцеловывать шею, и странность эта пропадала сразу, потому что границы странного они стёрли ещё в две тысячи тринадцатом, когда отказались от какого-либо сценария в телевизионном шоу, а потом ещё раз, когда жадно целовались за десять минут до концерта, а потом — ещё и ещё, когда Арсений сбегал в Петербург от шума столицы, а Антон приезжал к нему, делая вид, что не любит поезда, и в Москву, на съёмки, они ехали своим ходом, периодически меняясь в кресле водителя.       — Новый год через два дня, — зачем-то сказал Антон, мягко перехватывая запястья и оборачивая руки Арсения вокруг своей талии. Арс просунул ладони в карман розового худи и соединил пальцы в замок, утыкаясь подбородком в расслабленное плечо. Плед сполз к локтям и держался скорее на Арсе, чем на Антоне.       — Пора приступать к нарезанию салатов, — Антон кожей сквозь ткань одежды почувствовал полуулыбку, коснувшуюся губ Арсения. — Два дня, а мандаринами даже не пахнет. Просто ужас!       Антон хихикнул. Вообще, к мандаринам он был равнодушен, однако признавал, что без них новый год не будет новым годом. Арсений отстранился, оставив после себя тень прикосновения, и в один миг оказался у холодильника, уже вслух размышляя о чём-то и напевая то, что придёт в голову. Антон не вникал в слова — просто нарезал то, что ему давали, подпевая рефлекторно, неосознанно, просто потому что слова были выжжены в сознании.       К вечеру была готова небольшая миска оливье. На селёдку под шубой настроения не было: Арсений рыбу не ест, а Антон не хотел запариваться с салатом для себя одного — поэтому решили обойтись оливье, парой ложек крабового салата и всякими закусками по мелочи. К вечеру, потому что добрая треть времени была проведена за потягиванием домашнего компота, который Арсений привёз ещё из Петербурга, и обсуждением всего и всех. Антон опять отправился в кровать раньше.       Арсений обнаружил его в состоянии комочка из одеяла. Ночь всегда заставляла их обоих раскрываться немного сильнее.       — Мне всё ещё плохо, Арс, — Антон слова не произносил, а выдыхал, будто они накопились в лёгких и забирали с собой весь воздух из них. — Плохо. И плохо от того, что плохо.       Получилось странное признание, будто выгорание с их образом жизни: постоянными яркими эмоциями, прыжкам-скачкам по сцене едва ли не на ежедневной основе, продолжительным мозговым штурмом в офисе — было чем-то из ряда вон. Антон за это не любил ночи в отпуске: сразу тонны мыслей, анализа, рефлексии, всяких «а что, если...» и расплывчатых, абстрактных желаний сделать хоть что-нибудь, потому что мозг не приучен отдыхать.       — Это нормально, — Арсений присел на корточки у кровати, чтобы их лица были на одном уровне, и лёгким движением руки поправил спадавшие на глаза кудри, аккуратно разгладил большим пальцем складки на лбу и меж бровей. — Тебе не обязательно всегда быть бодрым и весёлым. Не знаю, кто придумал, что грустить и уставать должно быть запрещено, но мне кажется, это бред.       Антон долго разглядывал его смягчённые тусклым светом черты лица, влажную чёлку, небрежно уложенную на бок быстрым движением головы — у Арсения такое редко, чаще он всё-таки пользуется лаком и следит за тем, чтобы волосы лежали так, как надо. Кисть его покоилась на предплечье Антона — не гладила, просто лежала, но что-то интимное в этом всё-таки было. Антон поднял свободную руку и невесомым поглаживающим движением порхнул над мягкими волосами, заострённым ухом и опустил голые пальцы на щёку.       — Помнишь, всех важнее и дороже, всех доверчивей и строже в этом мире доброта? — Арсений склонил голову к руке, ласкаясь. Так вот, значит, что они пели вместе.       — Не уходи, хорошо? — всё, что Антону удалось выдавить из себя. Он ощутил, как Арсений кивнул, оставляя крошечные поцелуи на чувствительной коже на запястье и у основания большого пальца. Мягкие губы иглами вогнали под кожу нечто, что в слова не обращалось.       Арсений лёг совсем рядом, впервые после вечера у камина прижимаясь так плотно, и Антон, укладывая голову на его грудь, думал, что скучал по этому. По всему: по приглушённому биению сердца, по теплу мягкой постели и тела, по комфортному молчанию, тишине, разделённой на двоих. Весь мир, огромный человеческий муравейник, пропал, сузился до одной комнаты, одной кровати, одного сердца, размеренный стук которого Антон слушал, чтобы успокоиться. Помогало. Арсений дышал глубоко, ровно и неторопливо, выдыхая куда-то в отросшие волосы — такие же уставшие от бесконечных фенов и лаков, как и их обладатель. Он уткнулся носом в русую макушку, прислоняясь губами долго, чувственно, как в тот вечер. По этому Антон тоже соскучился, хотя, казалось бы, прошло сколько?.. День? Два? Антон не знал. Да и не хотел, в общем-то, знать. Время стёрлось, его ощущение пропало ещё в первом туре по стране, а пространство — пространство исчезло, уступив место чему-то пустому и переполненному одновременно.       Рука сама поднялась и порхнула вдоль крепкого корпуса, усыпанного родинками, совсем невесомо, лишь на грани прокосновения, кончиком пальца дотронулась до маленького созвездия прямо над сердцем. Иногда Антону казалось, что он — звездочёт. Он успел найти гидру на левом плече Арсения, ближе к лопатке, Ориона — на предплечье, на груди, где-то под рёбрами — гончих псов. И ещё успел поцелуями отметить невесть сколько созвездий, которые ни одному астроному не снились. Антону с детства нравилось рассматривать россыпь холодных звёзд на кромешно-чёрном небе и выискивать среди них причудливые фигуры, а теперь у него целый человек такой есть: человек-космос. Бескрайний. Холодный, неприветливый и далёкий, на первый взгляд, но безумно манящий и совершенно неповторимый.       — Спокойной ночи, мой хороший, — ласково прошелестел Арсений, спускаясь головой на подушку. Почему-то Антона такое скорое прощание расстроило: он не хотел, чтобы вечер кончался, не хотел засыпать сейчас, потому что время во сне пролетит незаметно и придётся снова вставать. Казалось даже, что к полузакрытым глазам подступили слёзы. Он обнял Арсения поперёк корпуса покрепче, прижимаясь щекой к мерно вздымающейся груди и зажмуриваясь, словно ребёнок с боязнью темноты. Словно если он расслабится и уснёт, то проснётся опять на съёмках, окружённый шумными людьми и необходимостью вечно быть весёлым. Нет, Антону, конечно, нравилась его работа, но выматывала она сильно.       — Всё хорошо? — от Арсения не ускользнула меркая дрожь, бегающая по телу Антона.       — Да. То есть, нет... То есть, Арс, — Антон поднял голову, скрестив ладони и положив на них подбородок, чтобы смотреть Арсению в глаза. Красивые. Во мраке почти не освещённого помещения ставшие вдруг цвета ночного океана. Океан ночью, конечно, такой же чёрный, как и всё остальное, но Антону почему-то казалось, что у Арсения в глазах именно океан, а не что-то другое.       — Чего?       Точно: океан.       — Спой мне что-нибудь, пожалуйста, — меж бровей Антона легла едва заметная складка, которую Арсений разгладил аккуратным поцелуем. Зелёные глаза смотрели на него чуть напряжённо.       — Ложкой снег мешая... — напел Арсений, еле сдерживая усталый смех, и чуть согнулся от шутливого удара под рёбра. Наверное, считал, что это ужасно смешно. Антону тоже, впрочем, понравилось, но слушать песню целиком всё-таки не хотелось, а во взгляде читалось нечто вроде «ну Арс...».       — Хорошо, ложись, мой хороший, — согласился всё-таки Арсений, целуя Антона в уголок глаза напоследок, чтобы не смотрел так жалостливо. Антону отчасти было интересно, что Арсений выберет в качестве колыбельной, потому что у него самого в голове почему-то крутилось: «Will you forgive me if I feel this way? 'Cause we just met... Tell me that's okay»       — От края до края, — на выдохе напел Арсений, а у Антона сердце забилось чаще, — небо в огне сгорает... И в нём исчезают все надежды и мечты.       Они оба помнили свидание на закате, «Потерянный Рай» в динамиках в ресторане и свои собственные влюблённые донельзя взгляды. Арсений был настолько безумно красивым и мягким в тот вечер, что Антону казалось неправильным даже прикасаться к нему: вдруг даст трещину и распадётся на куски, точно разбитая мраморная статуя?       Антон был таким великолепным в своём спокойствии, наконец — такой расслабленный, что Арсению хотелось обнимать его бесконечно, вжать в себя так, чтобы Антон поселился жить в его горячем сердце и остался там навсегда. Удивительно, насколько редко им выпадал шанс искренне показать свои чувства, обнять так, как хотелось, а не так, как требовала того сцена: неловко и сдержанно.       — Но ты засыпаешь, и ангел к тебе слетает, — продолжал Арс, поглаживая Антона то по в кои-то веки мягким волосам, то по лопаткам, прикрытым тонкой тканью чёрной домашней футболки. — Смахнёт твои слёзы, и во сне смеёшься ты...       И Антон наконец улыбнулся так спокойно и непринуждённо, так искренне, как давно не улыбался. Он даже забыл, что умеет так. Забыл, что любить можно настолько сильно, что кончики пальцев покалывает, в животе приятно крутит, а глаза всё-таки наполняются слезами от переизбытка эмоций. Антон так давно не плакал...       Арсений пел медленнее, чем Кипелов, но это и не плохо.       — Засыпай, на руках у меня засыпай, — чуть подрагивающим, хрипловатым голосом продолжил он, а у Антона из глаз покатились слёзы. Конечно, Арсений не мог не почувствовать горячие капли на своей груди, но говорить ничего не стал: понимал. — Засыпай под пение дождя... Далеко, там где неба кончается край, ты найдёшь...       Антон не хотел, чтобы это кончалось. Ему бы остаться прямо здесь, в этом положении, в этом месте, с этим человеком, навсегда, замереть и уснуть. Обратиться в статуи из холодного мрамора, которые способны согреть только друг друга. Может, их выставили бы в музее, и посетители, проходя мимо, гадали бы, что хотел сказать скульптор, что хотел передать через позы, выражение лица, складки ткани и вьющиеся прядки волос. А ответ был бы односложный: любовь.       — Потерянный рай, — Арсений приподнялся, чтобы поцеловать Антона в плечо. Ткань футболки могла отозваться горечью, но почему-то была мягкой как никогда. Хотя, может, это Арсений разнежился. Может, это у Антона наконец сердце забилось в спокойном ритме, плечи расслабились, а из глаз текли слёзы, представляющие из себя нечто большее, чем слёзы счастья, потому что двух слов определённо было не достаточно, чтобы описать всю гамму эмоций, которую Антон испытывал. Это — долгожданное облегчение, тёплый грибной дождь после месяца сухой жары. Это — то, что было нужно Антону, было нужно Арсению, было нужно миру, чтобы выдохнуть. И мир выдохнул, в кои-то веки расслабленно опуская плечи, разжимая кулаки и прикрывая уставшие веки.       — Я люблю тебя.       Антон не был уверен, кто из них это произнёс. Наверное, это было и не так важно, ведь смысл в три слова они вкладывали примерно одинаковый: «я люблю тебя», как правило, означало «ты всегда можешь рассчитывать на меня, и я знаю, что ты тоже не бросишь меня, и ценю это сильнее, чем ты думаешь; я не жалею ни о едином мгновении, проведённом рядом с тобой, потому что люблю как узнавать о тебе много нового из полуночных диалогов ни о чём и обо всём, так и молчать вместе; я рядом, я всегда рядом, ты можешь мне довериться». Антон знал это «я тебя люблю» и повторил его — может, за собой, а может, за Арсением:       — Я тебя люблю. Господи, как я люблю тебя, ты не представляешь.       Арсений на мгновение сжал его в объятиях немного крепче, а потом расслабился, целуя Антона в лоб в последний раз перед сном.       — Спокойной ночи.       И ночь действительно была спокойной. Самой спокойной, пожалуй, за последние полгода. Без тревожных порывов, без прерывания сна, без высокого пульса и кошмаров. Просто ночь, которой, как оказалось, им так сильно не хватало. Антон впервые засыпал, не обеспокоенный мыслями о том, что не хотел бы, чтобы завтрашний день наступал. Сегодняшний казался наконец доведённым до логического завершения, а потому полноценным, а не таким, в который сидишь, пялясь в стену, в потолок или в экран смартфона до боли в глазах, потому что только ночью выпадает шанс пожить для себя. Может, это влияние местности. Может, праздников. А может — Арсения, откуда-то бесконечно заботливого и нежного настолько, что Антон, если б был чуть менее измотанный, порывался бы спросить, куда делась его, Арсения, сучья половина.       Шаст проснулся днём в холодной постели. Было обидно обнаружить себя в полном одиночестве, несмотря на то, что он, казалось, должен был уже привыкнуть просыпаться и не чувствовать чужой тёплой спины, груди или руки, не слышать мирное посапывание и не чувствовать под ухом сердце.       На крыльце было так же холодно, как вчера. Ещё полутемно и невероятно тихо.       Арсений вышел к нему через неизвестное количество времени с двумя кружками. Одна была наполовину заполнена кофе, в другой был чай — заварочный, не из пакетика, потому что пакетиковый Антон совсем не любил и пил его только тогда, когда больше вариантов не было. Молча заваривать друг другу чай и приносить его давно прижилось в их семье как молчаливое проявление нежности, но в тот конкретный момент этот жест показался Антону настолько заботливым и интимным, что в горле встал ком, а губы невольно поджались. Усталость сказывалась: то, что было привычным, внезапно стало чем-то на уровне праздника.       — Как спалось? — Арсений поставил обе кружки на массивные деревянные перила и облокотился на них же, разглядывая заснеженный пейзаж. В кои-то веки тихо. Он тоже соскучился по чувству спокойствия и безопасности, хотя недоумевающий мозг метался, твёрдо убеждённый, что нужно куда-то бежать, что-то делать и с кем-то говорить о чём-то очень важном и очень деловом.       — Не знаю, — Антон пожал плечами. — Ночь будто мимо меня прошла. Лёг, а через секунду уже проснулся.       И он не соврал, ночь действительно оказалась незамеченной, но это, наверное, больше радовало, чем печалило, потому что раньше под теми же словами Антон подразумевал то, что он за ночь сомкнул глаза лишь единожды — чтобы с силой потереть их пальцами, а потом снова сесть за работу. В итоге с утра взгляд был замыленный, и он чудом не попадал в аварии. В это утро всё было в точности наоборот — мир был поразительно чёткий, и главный плюс чёткого мира заключался в том, что в нём хорошо видно профиль Арсения, особенно красивого после такой же ночи, когда он уснул, а проснулся, по ощущениям, через минуту.       — И хорошо, — Арс сделал глоток из своей кружки, оттолкнулся от перил и встал напротив Антона, глядя прямо в глаза с таким спокойным доверием, что у Шаста щемило сердце. Он улыбнулся одними уголками губ, стараясь через взгляд передать всё то, что вслух произнести сил не было. Какая-то его часть жаждала говорить, говорить-говорить-говорить бесконечно, потому что Антон такой: человек-рассвет, привыкший к едва ощутимому теплу слов в груди и сладковатости на языке от сахарных фраз, привыкший своими силами давать жизнь чему-то новому. Другая его часть, истощённая донельзя, на грани чего-то страшного в данный конкретный момент способна только на тяжёлое дыхание, потому что на всё остальное элементарно не хватало сил. Третья часть отвечала за любовь и, видимо, решила взять штурвал в свои руки.       Арс тихонько коснулся кончиками пальцев обветренных губ Антона, совсем аккуратно, так бережно, что почти больно. Антон ответил на этот жест, доверительно разомкнув губы: показалась желтоватая кромка зубов.       На самом деле, Антон так давно не целовался, что сердце заходилось от единственной мысли о том, что Арсений может склониться ближе, заглянуть в глаза так, что будут отчётливо видны крошечные золотистые вкрапинки в синеве вокруг зрачка, всего на секунду перед тем, как взгляд упадёт на приглашающе разомкнутые губы, и они оба на всего одно бесконечное мгновение забудут как дышать, и время не будет знать, кто подался вперёд первым, но спустя секунду губы сольются в нежном прикосновении. И замрёт всё: остановится планета, люди на ней оставят важные дела, лёгкие перестанут судорожно вздыматься, и только ресницы будут мелко подрагивать, порываясь распахнуться крыльями цветастой бабочки, чтобы увидеть человека в поразительной близости.       В реальности же Арсений привстал на носочки — Антон находил это умилительным, ведь Арс, вообще-то немаленький, рядом с ним вдруг становился крохой — и оставил невесомый поцелуй на кончиках своих пальцев: Антон почувствовал тень касания на губах. Арс не спеша отстранился, и их взгляды встретились. Безмолвная беседа ни о чём и обо всём заняла несколько летучих мгновений — Арсений наконец опустил пальцы на шею, лёгкую и поразительно хрупкую без единой цепи, и поцеловал. Поцеловал!       У Антона внутри что-то сжалось резко, а потом взорвалось, горячими осколками отдавая в грудь, в горло, в живот. Он так, так давно не ощущал этого: лёгкости, безмерной нежности, помноженной на любовь такую необъятную, какую ни одно, даже самое просторное поле и во сне не видело. От этой любви в лёгких что-то загоралось, взгляд плыл безвозвратно, а уши розовели.       Арсений не требовал ничего, не напирал, давал место для отступления, но Антон сам втиснул руки куда-то между нахлынувшими чувствами, бездумно, медленно оглаживая талию, бока, подтянутый живот, грудь, сильные плечи, возмутительно незацелованную шею. Хотелось ближе, хотелось вжать Арсения в себя и никогда больше не выпускать в колючий мир — мир, в котором они по очереди с исключительно белой завистью смотрели на Пашу Волю и Ляйсан Утяшеву и мечтали любить так же открыто и сильно. А они любили — настолько, что спустя года у Антона сердце рухнуло на землю от того, что Арсений целовал его. Целовал без капли горькой усталости, как у них нередко бывало; и ни одна слеза не подсолила вкус суховатых губ.       Хотелось ближе — ближе к сердцу, к самой душе, потерявшейся за сценическими образами, хотелось коснуться её, почувствовать, уловить её тихий мелодичный голос, напоминающий звон утренней июньской росы, прочитать её между строк. В поцелуй, в слияние обветренных морозным воздухом, натёртых сигаретами и бессмысленными комплиментами губ и губ мягких, чуть-чуть влажных, с привкусом кофе, Антон постарался вложить то, что сказать невозможно. Невозможно представить, как огромна любовь, не заключённая в словесную тюрьму — любовь, которая на уровне чувств, на уровне бесформенной энергии, расплескавшейся в душе. Представить нельзя — поэтому Антон целовал, гладил, ласкал, словно чем меньше площадь соприкосновения, тем скорее Арсения у него заберут. Словно если он действительно не вдавит в себя целого человека или не вожмётся сам, то они вмиг окажутся в противоположных уголках мира.       А Арсений всё целовал, медленно, вдумчиво, силясь распробовать на кончике языка каждое мгновение, из губ в губы передавал букет эмоций, перевязанный лентой из их собственных желаний, стремлений, мечт, которым, может быть, сбыться и не было суждено, но которые оттого не менее волновали сердце и душу.       Арсений выдыхал шумно, но больше никаких звуков не издавал — такой он человек в жизни, тихий — а Антону хотелось выть и скулить от всего, что с ним творилось. Приветливый декабрьский морозец забрался под худи, с интересом исследуя новое пространство, покусывая кожу холодом, но горячее сердце пресекало холод на корню, не давая замёрзнуть. Оно разогналось, словно скаковая лошадь, и, казалось, могло остановиться в любой момент, тяжёлое и взмыленное.       Антон целовался так спокойно, вкусно и долго впервые с первого дня осенних съёмок. Тур, съёмки, съёмки, тур, съёмки — он жил в бешеном, тревожном ритме и даже нежность почему-то проявлял тревожно, нервно и рвано, будто для галочки, хотя, конечно, это было не так.       Арсений отстранился первым, прижимаясь щекой к размашисто вздымающейся груди. Мыслей у него в голове не было совсем. Антон, крепко обнимая его за плечи, молча перевёл размытый взгляд на лесочек. Понял наконец, о чём он ему напоминает.       — Антох! Антоха! Очно срочень!       Антон прыснул. Если он что и понял об Арсении за шесть лет совместной работы, так это то, что Арс, когда был на взводе, говорил ещё забавнее, чем когда намеренно старался говорить забавно.       — Ты чего смеёшься?       И мог этого даже не замечать. А Антона каждый раз размазывало. Арс казался ему ходячим мемом «сосите плывиски» или «мачка пасла». Он покачал головой, мол, ничего, просто смеюсь, настроение сегодня такое. Настроение и правда было таким, только не признаваться же, кто именно его поддерживал и заставлял широко улыбаться даже после двухчасового тревожного сна. Антону в туре в целом почти не спалось: взял, вот, перерыв, а тут Арс не подбежал даже — подпрыгнул, схватил его за предплечья и поднял с дивана.       — Я парк такой красивый нашёл, Шаст, пойдём, мы без фотографий на его фоне не выживем!       — Да ты что? — Антон, кажется, никогда ни на кого не смотрел глазами настолько влюблёнными, что воздух вокруг начинал искриться. — А там белочки-хуелочки какие-нибудь, да?       Арсений распахнул глаза ещё шире, хотя Антон был, если честно, был уверен, что шире уже некуда. В широких чёрных зрачках мелькнул детский восторг. Арс в одну секунду схватил светлую головушку руками (Антон подумал, что получился смешной бутерброд, только перевёрнутый набок), наклонил к себе и крепко прижался губами к макушке, привстав на носочки. Жест получился какой-то отцовский: Антон к такому не привык и непонимающе поднял брови, наблюдая за тем, как Арс едва ли не скачет зайчиком перед ним и горит, как чучело на масленницу.       — Голова твоя, Шаст!.. Всего расцеловал бы, молодец! — он ловко выцепил телефон из кармана штанов и принялся что-то печатать. — Возьмём что-нибудь хрустящее по дороге, авось действительно встретим кого-нибудь.       — Ага, местных гопарей, например, — Антон уже смеялся в голос, даже не стараясь сдержаться, потому что, ну, зачем?       Гопарей они не встретили, а по-зимнему белый лес взаправду оказался таким восхитительным, каким Арсений его описал, пока вёл Антона к своей чудесной находке. И Антон бы этот факт в голове зафиксировал, если бы слушал всю речь своего собеседника, а не был бы занят тем, что смотрел глазами-сердечками то на него, то на окружающие их городские пейзажи и не думал бы о том, как ему с жизнью всё-таки повезло.       Сейчас, годы спустя, он думал не совсем об этом. В голове вертелась в вальсе мысль о том, что «Облака» они так и не послушали, а ждать до следующей поездки на машине не хочется. Ещё казалось удивительным, что эти отношения прожили так долго и, вероятно, проживут ещё больше.       Антон мотнул головой, тряхнув кудрявой чёлкой. Не «вероятно» — точно проживут. Он в Арсении уверен. С Арсением он чувствовал себя правильно, потому что... Ничего. Хорошо.