Заглядывать в синие трещины

Время искать, и время терять; время сберегать, и время бросать; время раздирать, и время сшивать; время молчать, и время говорить; время любить, и время ненавидеть; время войне, и время миру. Книга Екклесиаста

      В магическом санатории Мэлонграсс Гарри держали месяц, одну неделю и четырнадцать часов. Гарри мог бы назвать минуты с секундами, но он же не помешанный, чтобы возводить в уме бесполезный столбик цифр. Восемь минут и три, четыре, пять и так далее. Держали для профилактики и исключительно ради восстановительного периода, как его заверяли в этой пугающе бодрой, беспечной манере. Врачам и в магловском-то мире беззаботность не к лицу, а волшебный, если пораскинуть мозгами, отличала только дивная, эффектная аранжировка — бутылочки с лекарствами летали по воздуху, эльфы семенили мимо кровати, меняли постельное бельё, клали чистые пижамы и полотенца, пока из больных наподобие воспоминаний для Омута красной тесьмой вытягивали внутренние болезни. Последняя процедура налагала на колдомедиков громадную ответственность. Хватило бы одного неверного движения, и в лучшем случае всё пришлось бы начинать сначала. В худшем это бы вообще больше никогда не пригодилось.       Диагноз Гарри не ставили, а может быть, и ставили, но не удосужились сообщить лично. Стираная ничейная пижама источала мыльную свежесть, а под воротом всякий раз вычищалось пятно зубной пасты. Витамины и умелое дирижирование целителей вошли в привычку. Туго приходилось только ночью. Тишина холодным маятником качалась над головой. Обрушилась бы — придавила. Дыхание учащалось, как и пульс. Утра он ожидал с придушенным всхлипом, так и не достигшим нёба. Когда в комнату входила колдомедик Эделия (у неё волосы отливали опалом, у некогда полных губ собирались жизнелюбивые морщинки), Гарри на вопрос о самочувствии отвечал: «Лучше не бывает!» — и это откровенно не чистая ложь, а самовнушение, ведь поверить в желаемое значит пройти половину пути к выздоровлению, самую трудную и тошную.       Мэлонграсс производил впечатление респектабельного пансиона. Окна Гарри выходили на небольшое естественное озеро, покрытое в ту пору льдом. В восточном крыле находилась закрытая оранжерея, в которой целители, вооружившись секаторами, срезали листья для зелий и настоек. Пухлые бутоны роз, растворённые в зачарованной воде, предвещали насильное искоренение бессонницы. Чемерицу и валерьян едва ли не насильно вливали в буйных «гостей». Так здесь называли пациентов. «Гости». Будто в любой момент можно встать и уйти. К великому удовольствию всего персонала Мэлонграсс, Гарри вёл себя образцово: не сопротивлялся вмешательствам в свою память («О, нет-нет, мистер Поттер, ничего серьёзного»), не выливал в фикусы оставленные лекарства, не оспаривал методы лечения. Гарри был, чего греха таить, ценным да к тому же удобным экземпляром для наглядного изучения редкой болезни. Всё дело в душе. В душе, треснувшей посередине, но, слава Мерлину, не расколовшейся. Извлечение частицы Тома Реддла не прошло бесследно: попробуй-ка вытащить из глиняной копилки другую, поменьше, через узкую щель.       — Совсем скоро тебя выпишут, Гарри, просто… потерпи немножко. Я верю, они хотят как лучше. — Увещевания Гермионы сдабривались заботой, которая, к счастью, не имела ничего общего с воркующими уговорами целителей Мэлонграсс. Она сознавала, что Гарри сыт этим по горло.       В присущем Гермионе строгом и рациональном подбадривании, как и в её орехово-бежевом, под цвет глаз (постаралась не миссис Уизли, а не на шутку увлекшаяся вязанием Флёр; они с Гермионой таки нашли общий язык), джемпере и пушистых колечках волос у лица, по-прежнему сохранялось нечто настоящее, невымученное, знакомое до хронических приступов нежности, удушающей, тяжёлой, но всё же такой правильной и необходимой. Схожее чувство оставалось от её сестринского поцелуя в лоб, от неменяющегося аромата умеренно сладковатых духов, с нотками пралине и шиповника, — подарка Рона на Рождество. «Сколько лет прошло с тех пор… А кажется… кажется, что тогда жизнь была… Она просто была», — спокойно, но не без смиренной грусти замечал про себя Гарри всякий раз, когда прошлое запускало в его память узловатые, скрюченные пальцы и принималось мешать, мешать и тасовать, доставать наугад картинки с приключениями школьной поры. Тогда он и его друзья ещё не превратились в ожившие монументы, не успевшие стряхнуть с плеч пыль. Рон и Гермиона приходили в Мэлонграсс через день, в часы для посещений. Рон носил те же брюки, что и в школьную пору, так же причёсывался. Из нового — завуалированно намекал в паре шуток на их с Гермионой интимную жизнь и громкость последней. Во взгляде его, таком же открытом и понятном для Гарри, кристаллизовалась соль втихомолку выплаканных по Фреду слёз. И всё же Рон лучился счастьем. Временами он сжимал руку Гермионы так, словно от этого зависела её жизнь. Он много улыбался Гарри, много бродил по палате, много говорил о старых новостях, так как новых за день не прибавлялось. Заходил на один и тот же круг раз за разом — а Гарри слушал, как в первый, и растягивал губы в ответной улыбке.       — Можем устроить тебе побег. — Рон заговорщически придвинул свой стул ближе к постели. — Помнишь, как тогда… на втором курсе? — Он так очевидно пытался разрядить обстановку путём воскрешения славных золотых деньков юности, что Гарри мгновенно схватил это щедрое подаяние. В конце концов только так он доселе уберегал себя от хандры; один шаг — и он бы увяз в ней, как в болоте.       — Да, было здорово. Только у вас больше нет форда, — напомнил Гарри.       — И плевать! А верёвки с лестницами на что? Дождёмся темноты, перелезем через ограду, напоим привратников сонным зельем…       — Рон, я же тебя просила, — вскинулась Гермиона, — без дурацких идей и неуместных замечаний. И здесь нет привратников! Все цивилизационно!       Рон безвинно пожал плечами; опыт отношений закалил его бесстрашием перед менторским тоном.       — Ну не нравится мне это место, хоть что со мной делай. Думаю, Гарри со мной согласен. Оставлять его здесь одного — бесчеловечно.       Во всех ситуациях, когда Гарри подталкивали к выбору стороны, он умывал руки. Сегодня — и только сегодня — Гермиона заполучила союзника.       — Тут не так уж и плохо. Правда. В смысле… — замялся он, подыскивая формулировку, — мне же нужно со всем этим покончить, да? Разобраться с проблемой. Целители говорят, что это не займёт много времени, зато я вернусь к вам нормальным, целёхоньким.       — Ага, дважды перелицованным… Ауч. — Кулачок Гермионы врезался Рону в предплечье, и тот, потирая место удара, взглянул на неё примирительно. Хрупкая рука не причинила ему неудобства. Он всё понимал.       Гермиона перевела разговор в другое русло — не слишком умело, но кто-то должен был взять на себя этот труд. «Миссис Уизли всё порывается тебя навестить в ближайшее время, она очень хочет…», «Что тебе принести в следующий раз? Может, что-то почитать?» Мысли о Молли Уизли приятно согрели, как ромашковый дымок и переданный через Рона свитер толстой вязки. Кто знает, быть может, именно такие вот люди, как она, Рон, Гермиона, — ключ к излечению. Быть может, зря целители возятся с ним столько месяцев с немыслимым усердием. «Позовите всех друзей и близких! — И следом: — Наш гость полностью здоров». Что же ещё, кроме любви… Случай сберёг им мало спокойных часов наедине: улыбки не приживались на измученных, испачканных кирпичной пылью лицах. Послевоенный мир — стоящая на ребре монета у края стола. Страшно вмешиваться. Страшно даже дышать. Им бы чуть-чуть того песка, утекающего из опрокинутых и разбитых часов.       Неделя сменяла неделю, а результатов лечение не давало. Гарри и сам не торопился.       Кое-что держало его. Поровну — долг, совесть, человек. Человек, который лучше кого бы то ни было знал все «отклонения» Гарри.       В одно из посещений Гермиона попросила Рона пойти и принести ей пальто, а сама, поправляя Гарри одеяло, как бы между прочим повела разговор о персонале Мэлонграсс: «…Я слышала, что они берут только опытных колдомедиков и зельеваров. Профессор… Северус Снейп к тебе заходит? Хоть иногда?»       Впервые Гарри встретил его в оранжерее Мэлонграсс. Посторонним не полагалось туда заходить, но Гарри так часто нарушал правила в прошлом и расплачивался за это, что считал себя отныне невосприимчивым к перевоспитанию. Он сразу увидел Снейпа. Когда-то тот попал сюда в качестве пациента, но с тех пор рана на горле, зияющая кровавым оскалом, затянулась и оставила на память уродливый розовый шрам. В очертаниях рубца явно угадывалось, что шею не вспороли, не разрезали, а разорвали. «Дикарство», — каждый раз думал Гарри, пока Снейп, одетый в форменную серую мантию (он и её носил как чёрную; сама его энергетика перекрашивала вещи), срезал можжевельник. В наколдованном солнечном свете он, стоя на коленях и с изрядным терпением отделяя одну ветку за другой, выглядел на удивление расслабленным; он точно знал, что делает. Гарри и забыл, когда в последний раз наблюдал Снейпа таким.       Снейп отложил ветки в сторону и застыл.       — Поттер, я ещё не утратил периферическое зрение. — Голос его после перенесённого долго восстанавливался. Стал хриплым. — Но можете постоять там ещё четыре часа, пока не кончится моя смена.       — Можно я вам пом…       — Нельзя, Поттер, нельзя. Вам здесь не место. Вы должны отдыхать в своей палате. Формально, если меня спросят, именно там вы сейчас и находитесь, а то, что целители увидят, — всего лишь их боггарт: проблемный пациент.       — А я вам всё-таки помогу, — не обращая внимания на отповедь, закончил Гарри.       Он подошёл ближе, наклонился и принялся, подражая Снейпу, отделять ветки с синими ягодами от куста.       — Если уж навязались, то делайте как следует. Вы мне всё испортите своим дилетантизмом.       Пускай характер Снейпа изменений не претерпел, работалось в оранжерее с ним удивительно комфортно. К тому же Гарри чувствовал, что приносил пользу, и оживал — оживал, совсем как гибискус, чьё увядание Снейп предотвратил несколькими взмахами палочки; пунцовая понурая головка цветка поднялась навстречу худым и умелым пальцам, а за ней последовали и другие. Гарри как заворожённый наблюдал это и прикидывал, почему никогда не заставал Снейпа в теплицах Хогвартса. Возможно, он многое смог бы понять про этого человека, если бы оценил его хлопотание над чахлым растением: в зельеварении Снейп был сущим дьяволом, в садоводстве — кем-то рангом ниже, но куда более человечным. «Поттер, прекратите витать в облаках, во имя всего святого, — вернул Гарри в реальность упрёк Снейпа. — Если вы передержите гибискус под светом, он потеряет во вкусовых и целебных качествах. Имейте в виду, чай из него пить вам — а я уж прослежу, чтобы вы выпили всё до капли».       Вскоре их совместный труд перерос в традицию. Гарри сохранял дистанцию, осторожничал, но его тянуло о многом расспросить Снейпа: о плане Дамблдора, об элементах той гениально сыгранной партии двойного агента, о месяцах, проведённых здесь, в Мэлонграсс. О Лили… О, как сильно ему хотелось поговорить о матери и о том, что стояло за облаком в форме белой лани. Однако сердечный порыв моментально бы уничтожил его шансы на дальнейшее общение с бывшим преподавателем по зельеварению; в лучшем случае его бы угостили микстурой из беладонны.       Мэлонграсс выделил Снейпу отдельный кабинет для смешивания ингредиентов и приготовления настоек — кладовая и кабинет зельеварения, спрессованные вместе. Гарри напросился и туда. Нарезая душистые коренья, он рискнул обратиться:       — Сэр?       — Уже испортили что-то? — не поднимая головы, предположил Снейп; он как раз толок в ступе цветки гибискуса. — Смахните в коробку и возьмите новое.       — Нет, я не о том… мне было интересно: если бы я тогда прыгнул в озеро за мечом Гриффиндора и не смог выбраться, если бы Рон не появился, — вы бы что-то сделали? В смысле, вы бы дали мне умереть?       Гарри ждал полного игнорирования, а потому удивился, когда ответ всё же последовал:       — Мистер Уизли должен был появиться. Он просто не мог не быть там в то самое время. Только трезвый расчёт. Делюминатор, скорость мышления вашего друга, помноженная на его совесть, и ваша способность задерживать дыхание.       — Но ведь всегда была вероятность, ну, хотя бы самая маленькая…       — Не было, — отрезал Снейп, с утроенной силой орудуя пестом. — Вы бы не погибли ни тогда, ни позднее. Вы должны были дойти до конца.       — А вы, сэр?       — Что — я? — теряя терпение, переспросил Снейп. Гарри не завидовал толчёным цветам.       — Вы должны были дойти до конца? Какой финал вы видели для себя? Возиться со мной в магическом пансионе, как сейчас?       — Благодарю покорно. Мои планы не настолько нелепые и мазохистские.       При другом настроении Гарри бы, вероятно, счёл реплику забавной.       — Тогда как?       — Вашей благоразумной голове определённо не хватает пищи для размышлений.       — Неужели вы знали, что непременно выживете и…       — Я не знал, — уже тише. Три слова утаивали какую-то пренеприятную история, одну из тех, какую не спешит рассказывать, к примеру, человек с исполосованными запястьями. Снейп замедлил движение руки; глаза — маслиновые, уставшие — наконец-то встретились с глазами Гарри. — Можно спрогнозировать чужую смерть. Свою — только предположить. Ни один человек в глубине души не скажет: «Сегодня я умру», — и не прибавит никакого вводного слова, Поттер.       Гарри вспомнил, как вернулся в полуразрушенный Хогвартс и, точно ополоумевший, искал знакомые фигуры в толпе; как нашёл Рона, Гермиону, Джинни, Нэвилла с Луной и остальных; как спросил у кого-то про тело Снейпа — и, как сквозь толщу воды, услышал: «Жив». Чудо, не иначе. Снейп истекал кровью, и рядом не было никого, кто смог и — что важней — захотел бы помочь. Гарри, неумело накладывая тогда все врачующие заклинания, не сомневался, что ему не суждено снова увидеть эти развевающиеся чёрные полы мантии, этот прямой и жёсткий взгляд, остановившийся при нём, эти нетерпеливые, рассекающие воздух движения палочки, — а вон оно как получилось.       Чутьё доложило Гарри, что он близко подобрался к границе субординации и откровения. Он с безрассудством шагнул за неё, выпалив:       — Вы бы подправили воспоминание, если бы знали, что выживете? — Взгляд сам собой опустился на порезанные кубиками коренья.       Воображаемый чинный баритон министра магии зачитывал некролог: «Вот так, во цвете лет, на девятнадцатом году жизни нас покинул Гарри Поттер — юноша, пострадавший из-за собственной неугомон…»       — Не несите чушь, — бесцветно произнёс Снейп. — С какой стати мне это делать?       — Вы же прекрасно знаете, с какой, сэр. Не считайте меня ребёнком. Я всё понимаю. Про…       — Про что? — Отчего-то в ушах Гарри воскрес звук, который он усердно изгонял долгие месяцы: предупреждающее шипение змеи. — Ну? Про что же, Поттер?       — Про… цветы, — сказал Гарри, прекрасно зная, что брови Снейпа приподнялись. Чтобы удостовериться, он нашёл в себе смелость посмотреть на него. — Про значение цветов. Помните первое занятие? Я помню — златоцветник. Мне совсем недавно стало интересно, есть ли у цветов скрытый смысл, ну и я обратился к Гермионе. Она обещала принести книгу по гербологии.       — Ваша тяга к новым знаниям похвальна, — перехватил импровизацию Снейп.       Гарри заметил, как растёртые цветы в ступе стали маслянистыми.       — Какое значение у гибискуса, сэр?       — Их много. Одни волшебники считали его цветком смерти, другие — символом воскрешения и семьи.       — Как-то противоречиво. Даже странно. Ведь кто-то это заучивает. — Гарри рассеянно взъерошил волосы на затылке. — А от треснувшей души он излечивает?       На щеке Снейпа дрогнул мускул.       — При мне больше так не делайте.       — Как?       — Оставьте свои волосы в покое. Если только у вас не вши.       — О… — Гарри убрал руку от головы и, конфузясь, взглянул на неё, будто не руководил её действиями. — Извините. — Гарри вдруг догадался, к чему это было и, не выдержав скопившихся многоточий, прыснул. — Знаете, это и правда выглядело очень нелепо. Просто по-идиотски. Вообще-то я обычно так не делаю…       — Вы поистине странный человек, Поттер. Решили поиронизировать над фигурой отца, осенённой божественным светом? Разве это не святотатство?       Полог синей дымки приподнялся. Берег озера. Смех. «Левикорпус!»       Снимок, датированный тысяча девятьсот восьмидесятым. Счастье — без меры и времени, просящееся за пределы фоторамки. Смех. Кружение в шуточном танце.       — Он был просто человеком, сэр, — озвучил давнее соображение Гарри. — Человеком, которого я люблю, несмотря ни на что. По-другому не могу. Я тоже просто человек. И ещё я… учусь на ошибках.       Ладони, испачканные в соке красных лепестков, упёрлись в столешницу. Со смесью апатии и утомлённости Снейп готовился предложить Гарри вариант остаться целее — убраться подобру-поздорову. Он завернул свою щедрость в нейтральное:       — Скоро начнётся обход. Вам нужно быть у себя.       До полуночи Гарри не удалось сомкнуть глаз, что случалось и прежде из-за рези в груди, становившейся ощутимей при полной тишине. По коридорам шаркающим шагом раз в час проходила Эделия. Гипсовые цветы и сирены на потолке составляли картину мифологического сада; в мыслях всё было как-то хрустально и тонко, и Гарри изо всех сил гнал от себя непрошеную грусть, но она настойчиво возвращалась. Почему всё так несправедливо? Почему он ничего не может изменить в прошлом? Сколько проблем он сумел бы решить, если б обладал тогда знанием, какое ему доступно сейчас. Снова встало перед глазами лицо Снейпа, говорящего: «Я не знал».       Гарри нащупал на прикроватной тумбочке прохладные очки, надел их, спустил ноги на пол и подошёл к окну. Ночь за пределами стен Мэлонграсс предстала бесснежной и чёрной, как вода в глубоком колодце, где не видно дна, и только замёрзшее озеро подсвечивало её рухнувшим и разлетевшимся на осколки близнецом луны. Гарри прислонился лбом к стеклу и нарочно выдохнул, чтобы оно запотело. Это значит, что он живой, как и прочие: его друзья и человек, прививший ему любовь к возне с цветами. До чего же невыносимо проводить всю свою жизнь с чувством вины за пазухой. «Чтобы исцелить страдание, нужно пережить его полностью», — сказал кто-то из великих.       Существует состояние противоположное лунатизму. Когда ты понимаешь, что не спишь, но делаешь что-то будто во сне, не опасаясь последствий. Промежуточные звенья в цепи твоего пути спрятаны, остаётся только начало и конец. Поднятая до предела рама. Скольжение по черепице. Мороз, лизнувший шею. Следы на снегу.       Гарри в накинутой поверх пижамы мантии стоял посреди спящего озера; ему вдруг стало легко-легко, будто к его голове только что прижимали подушку, а он извернулся и избежал удушения. Луна — та, целёхонькая — качалась над ним и сотрясалась от беззвучного смеха. Кажется, она единственная различала всю умопомрачительную иронию: вот её разбитый вдребезги двойник, а вот Гарри, которого ждёт та же участь — не сегодня, так через год.       Гарри наполнил лёгкие обжигающим эликсиром зимних сумерек.       Как же хорошо быть живым…       — Поттер!..       Трещина в душе Гарри отразилась у него под ногами. Тихий хруст; небо и лёд поменялись местами. Чернота опрокинулась на него, как друг набрасывается на друга после долгой разлуки. Жидкая вуаль обвилась вокруг его туловища и потащила вниз. Холод разорвал грудь и, милосердно анестезируя, взамен добрался до сердца. Оно с сопротивлением дёрнулось в тисках, а потом — забилось ли?       Он тонул какую-то секунду, но был уверен, что вместе с ней миновало несколько полярных ночей. Волна магии отбросила его в сторону берега, и он, прижавшись щекой к снегу, закашлялся: из носа и рта горькой слизью выходила вода. Над ним склонились, что-то крича, выпрашивая реакции. Тело Гарри, начиная с ладоней и ступней, обволакивали согревающие чары. Его разума по капле начали достигать яростные упрёки Снейпа:       — Пойти на озеро. Зимой. Одному.       У Гарри будто слуховые галлюцинации: мерещилось, что каждое слово сопровождалось скрипом ногтя, соскабливающего лёд чужого равнодушия, а там, глубоко-глубоко, островком мха и лишайника был запрятан праведный гнев.       — Поттер! Не теряйте сознание, не смейте! — приказывали ему, грубо тряся за плечи. — О чём вы думали, Поттер?       — Думал?.. Вы признаёте, что я способен думать?       — Мне не до вашей глупости! В вас нет ни грамма совести! Чего вы добивались? Хотели умереть? Ничего лучше не придумали?       — Н-не знаю… Н-нет, я… — И вновь спазм кашля не дал ему закончить.       Гарри перестал дрожать уже в комнате Снейпа. Ровно через минуту на него набросили одеяло, дали ему новую пижаму, а в ещё немеющую руку сунули кубок с дымящейся настойкой.       — Что это, сэр?       — Не отравитесь, — бросил Снейп через плечо, вешая промокшую мантию у камина. — Из гибискуса. Я же обещал, что заставлю вас его выпить.       — На наказание не тянет. — Гарри улыбнулся и отпил немного из кубка. Озноб как рукой сняло. — Извините меня. Я не планировал проваливаться под лёд, честное слово. Просто хотел прогуляться…       Снейп резко обернулся.       — Вы отдаёте себе отчёт, как нелепо это звучит? А если бы я не успел?       — Но вы же успели, и я вам за это благодарен. Мой призрак едва ли нашёл бы покой, так бы и поселился в этом пансионе. А эта участь почти так же ужасна, как семь лет спасать мальчишку с наполовину дурной наследственностью.       В чужом выражении появилось, как Гарри разобрал, снисхождение перед глупостью. На мгновение Снейп смежил воспалённые бледно-голубые веки, словно не спешил выдавать себя, а затем нехотя раскрыл глаза и опустился в кресло.       — Разумеется, я бы вас спас, — с интонацией смирившегося мученика начал он. — Не только в этой ситуации, но и в любой другой. И там, на озере, я уже подумывал о том, чтобы вмешаться, но ваш друг все-таки подоспел — честь и хвала ему. У вас исключительное дарование, Поттер. Оно заключается в…       — …попадании в переделки. Да, я признаю. — Гарри потёрся носом о край одеяла, снова отхлебнул настойки — и следом чихнул, потому как в ткань набилась пыль.       На стене затейливые ходики отсчитывали второй час ночи; их тиканье умиротворяло, как и треск поленьев в огне.       — Вам пришлось нелегко, Поттер, — осторожно впутал свой голос в тишину Снейп. — Этого никто не станет отрицать, даже я. Когда я говорил про «дарование», я имел в виду отнюдь не ваше виртуозное умение попадать в неподходящие места, сражаться с фанатиками, подавать себя на серебряном блюде драконам и проваливаться под лёд. Вы в этом хороши, бесспорно, но я о другом вашем достоинстве хотел сказать. В вас… — Он остановился. Пожевал губы. Оправил серую мантию, собравшуюся складками на коленях. — Дар надежды. В вас силён дар надежды, Поттер. И среди волшебников, и среди маглов это редкое явление. У Лили он был. Она так… мило морщила нос, когда ей что-то не нравилось, а не нравились ей обычно несправедливость и жестокость. Зато когда она улыбалась — всё вокруг вспыхивало, и мир — эти круги ада, как я думал, — наполнялся каким-то новым, правильным смыслом. Она была всем. Хотя едва ли она об этом догадывалась.       В косматой чаще развели священный огонь. Гарри, внутренне скорчившись, почувствовал, что внутри у него нестерпимо горячо: сжигающая и обновляющая боль пришла на смену прежней и обладала необычайным, целебным свойством; лишь через двенадцать часов, при очередном обследовании он выловит из заикающегося, взволнованного обмена мнениями среди лекарей, что трещина в его душе начала медленно, но верно зарастать.       А пока была лишь тишина на двоих. Снейп тоже налил себе настойку, но плеснул в кубок и немного бренди. Его гость поглядывал на бутылку не без вожделения, и он это уловил.       — Вас я спаивать не стану, — сказал Снейп. — Не в тот же вечер, как вы чуть не пустили насмарку всю мою долгую работу. За вами должок.       — Полагаю, до конца жизни, сэр?       — Моей уж точно, Гарри.       Истину ни с чем не спутаешь.