Ализариновый красный

       По вычещенным до скрипа стеклам бьют гранатные сумерки, опадают на сколотую плитку пола насыщенным мерло, блекнут во взбитых сливках потолочной лампы, меркнут-исчезают-россыпью-крошатся. Ввалившиеся щеки багровеют румянцем, персидский индиго глаз водит по студии, сталкивается с моими глазами поверх шероховатого полотна, замирают; худенько-тренированное тело вздрагивает под легким хлопком, натягивает полупрозрачную ткань острием сосков, в складках вибрирует пах, от холода или страха. Накидка падает к узким щиколоткам медленно, замирая на изгибах тела, скользит по напряженной груди, подкаченному торсу, повисает, всего на мгновение, на лобковых волосах. Я сглатываю, шумно, жадно, с жаром раскаленных печей, сердце колотится кукушкой в настенных часах, стоит дойти до полуночи. В ломких красотой пальцах дрожит карандаш, веду линии по холсту, делаю наметки, не спуская взгляда с темно-синих глаз — они смотрят в ответ, пристыжено, робко, долго. Сбитое дыхание сушит губы, проводит по ним кончиком языка, по-музыкальному медленно. Парю в невесомости, прорисовывая угловатость плечей, твердость винных сосков, видимые мышцы, дохожу до низа, замираю, свободной рукой подзываю к себе — подходит медленно, запинаясь, путаясь в ткани накидки, слышу его пульс в своей голове. Становится рядом — касаюсь ладонью мурашек на боку, веду до груди, оглаживаю ключицы и резко вниз. Жаркий вдох взрывает сознание, дрожащие пальцы с силой сжимают холст, мнут, портят. Взгляд — запотевшее стекло, смотрит в душу, сплевывает мне в ладонь и откидывает голову; любуюсь напряженными венами на шее, на краснеющую от ритмичных движений грудь, заслушиваясь втянутым воздухом через плотно-сжатые зубы. По виску скользит мерцающая капля пота, он кусает ладонь, костяшки пальцев, разводит бедра шире. Смотрю на горячий член, меняю ритм, он скользит внутрь-наружу, наружу-внутрь плотно-сжатой ладони, головка подрагивает, сочится, краснеет — останавливаюсь, велю вернуться на место; теперь натурщик идеален.