опиумная настойка

Риндо почти никогда не изменял себе в технике владения боевыми искусствами, понимая отчётливо, какие именно кости дробить с наибольшей усладой для ушей и глаз, чтобы сокрушить своего противника с легкой, протяжно заунывной мелодией, состоящей из истошных криков после оправления от болевого шока. На нынешней неделе вышло непредвиденное. Избили его, причём до такой степени, что приходится некоторое время бездейственно лежать прикованным к больничной койке с перебинтованными голенями, закрепляющей повязкой на голове и обработанными ранами, хаотично украшающими разные части тела. Младшему Хайтани все равно, если выражаться бесхитростно. Не первый раз вынужден попадать в лишенные смысла, во всех отношениях абсурдные передряги, как-нибудь справится и с неожиданно обрушившимися последствиями своего инфантильного желания ввязаться в очередную вздорную драку. — Приложили тебя, конечно, знатно, братик. Стоило отлучиться на денёк, а он уже пиздюлей успел отхватить, — лукаво прищурившись, оживленно воркует Ран, сидя на стуле в качестве назойливого посетителя напротив утомленного пустой болтовней пациента. Риндо сдержано поджимает губы и устало закатывает глаза, выражая все скопившееся неудовольствие: — Эй, я здесь вообще-то переживаю за твое состояние, так что хотя бы постарайся не вести себя как редкостный говнюк. Младший Хайтани раздосадовано и намеренно протяжно стонет, привычно складывая руки на груди, однако ничего не возражает в ответ. В мыслях теплится единственное стремление поскорее выбраться из этих идеально выбеленных, словно в настоящем психдиспансере, четырёх стен, едко пропахших формалином. Ран может спокойно разделить переживания брата по поводу отсутствия ощущения свободы, сковывающего нутро, потому что в жилах обоих с самого детства протекает дух неиссякаемого авантюризма. Они постоянно мечутся от одной деятельности к другой и никогда не топчутся на месте, быстро теряя интерес к чему-либо из-за всецелой статичности. Старший Хайтани отвлекает Риндо от приевшейся скуки бессмысленной болтовней о группировках, дальнейших планах главы и нарушенной очередности в мытье посуды из-за внезапного больничного заключения. — Беспечно сложил на меня домашние обязательства и валяешься без дела. Кто тут из нас ещё хуевый братец? — Ран продолжает неугомонно нести любую бездумную ахинею, мимолётно цепляясь за несерьезные, проплывающие потоком мысли в голове. Это приедается до такой степени, что Риндо уже не скрывает нарастающее желание притвориться спящим. Устало прикрывает веки, медленно отворачиваясь к залитому предвечерней бледно-розовой дымкой окну. Его брат действительно бескорыстно заботится, почти сразу договорившись насчёт размещения в отдельной палате со всеми возможными удобствами, только чтобы младший с течением времени полного бездействия не ощущал неудовлетворённость и тоску. Риндо понимает, поэтому не сердится на изредка неотвязчивую опеку. Неожиданно чувствует холод, разливающийся по всему телу, и по-детски обнимает себя руками, смыкая их на спине, с головой зарываясь в пуховое одеяло. Неуверенный стук в дверь моментально побуждает выбраться из наспех соорудированного кокона, сосредоточенно прислушаться к источнику шума и синхронно пересечься озадаченными взглядами со старшим братом. — Да? — растерянно спрашивает Риндо, принимая сидячее положение на кровати. Вечерний обход по расписанию должен состояться только через пару часов, медики обычно не заявляются раньше назначенного времени. Младший Хайтани не сразу осознает, кто может навестить его помимо Рана. Вопрос разрешается сам собой, стоило излюбленному силуэту переступить порог палаты. — Извините, я, наверное, не вовремя, — вкрадчиво, почти неразборчиво произносит Соя, по-наивному хмыкнув носом. От напряженности обстановки чрезмерно крепко сжимает обеими ладонями ручки небольшого полиэтиленового пакета, содержащего фрукты, большая часть из которых — апельсины. У Риндо на них врожденная аллергия, однако сейчас он в этом точно не признается. Слишком очарован своим возлюбленным и неподдельно трепетным вниманием с его стороны. Изучающе оглядывает невысокую стройную фигуру, в осязаемом волнении не позволяющую себе подойти ближе, с некоторым платоническим, сентиментальным упоением. Младший Хайтани забывает, где и с кем находится, протягивая к юноше предусмотрительно отогретые под одеялом ладони, заставляя Сою смутиться сильнее. Кавата нерешительно выполняет немую просьбу и подходит к изголовью чужой кровати, застопориваясь вновь, стоит опустить взор на заинтересованное лицо Рана, с очевидной увлеченностью наблюдающего за разворачивающейся картиной. Риндо, моментально заметив перемену настроения юноши из-за доставляемого его братцем дискомфорта одним своим присутствием, сразу же мягко успокаивает, не отрывая намекающий взгляд от старшего Хайтани, преспокойно сидящего напротив. — Ты не можешь быть не вовремя, — лицо трогает благовидная искренняя улыбка. Риндо практически моментально меняется в настроении, нащупывая нежную ладонь рядом с собой, оглаживая выступающие венки краешками собственных пальцев. Сонливость снимает как рукой, младший Хайтани становится даже слишком взволнованно активным для пациента с множеством ещё не сошедших кровоподтеков. Снова в упор оглядывает Рана серьёзно напускным видом, любыми способами, уже в открытую выражая раздражение: — Братик, я думаю, тебе пора. Лучше навестишь завтра. Сейчас обо мне есть кому позаботиться. Младший продолжает неотрывно смотреть на хитро ухмыляющегося Рана, несильно сжимая излюбленную ладонь своего парня в надежде на то, что вечно неумолимо язвительный родственник не опустит саркастичный комментарий в складывающейся ситуации. Однако Риндо слишком хорошо его знает, брат никогда не сдерживается в выражениях. Уже стоя в дверном проёме, Ран в очередной раз лениво улыбается, всем видом указывая на больничную койку, и вкрадчиво проговаривает: — Постарайтесь ничего не сломать. Не хочу переплачивать за твое лечение, Рин-Рин. Соя заливается нехарактерной краской, отворачивая голову к стене, словно нашкодивший ребенок, но руку не выдёргивает, чувствуя на ней лёгкие, до умопомрачения приятные касания. И сердце заходится в ту же секунду на удивление бесстыдно, совершенно неприлично. За этими трепетными прикосновениями не сразу отвлекается на сторонний шорох пакета. Риндо единственной свободной ладонью шарит по нему в поисках самого увесистого апельсина и, достигнув желаемого, целится прямо в хитрую, по-лисьи ухмыляющуюся физиономию старшего брата. — Придурок, — нервно отчеканивает, стоит Рану наконец удалиться, проворно увернувшись от имитации низвергающего снаряда и с шумом захлопывая за собой дверь палаты. Риндо ощущает в своей руке подрагивающую от невыразимого стеснения холодную ладонь и подносит ее к пересохшим устам, мягко целуя, в немом проявлении извиняясь за взбалмошное поведение брата. Соя застенчиво наблюдает за этими расторопными ласками и кротко поджимает губы. — Вот уж грандиозный сюрприз. Не ожидал увидеться с тобой сегодня, — совершенно по-доброму произносит Хайтани, продолжая прижиматься вздёрнутым носом к милейшей юношеской руке. Риндо весьма чуждо проявление чувств, с годами они притупляются все сильнее, затрагивая и любовные интересы. Он действительно так полагал, и на протяжении жизни это убеждение лишь укреплялось в голове, достигая почти полного непринятия иного расклада. Все поменялось стремительно, прямо как в любой слезливой французской мелодраме, стоило Хайтани впервые увлечься человеком по-настоящему, чей образ заполоняет все мысли, не оставляя ни единого шанса на расчётливость и целесообразность, что исказило сознание и восприятие реальности до неизведанных форм и очертаний. Он может вести себя непринуждённо исключительно наедине с Соей, подолгу целовать его губы притязательно и голодно, при свете дня с нескрываемым восхищением изучающе разглядывать кукольное лицо без единого недостатка, гладить по вьющимся голубым волосам, накручивая полюбившиеся кудряшки на палец. Риндо жестокий, ему нравится причинять боль и упиваться чужими страданиями; это та действительность, которую не сгладит даже самая искренняя любовь. Загвоздка в том, что садистские наклонности и присущая ему безжалостность не распространяются на Сою, за короткое время успевшего заполнить пустоту в душе и раскрыть Хайтани с наиболее уязвленной стороны. — Ты не отвечал на звонки. Я очень разнервничался, а потом Ран сказал… — младший Кавата останавливается, не договорив фразу, вынужденно повисшую в воздухе. Риндо одной рукой осторожно принимает пакет из чужой запотевшей ладони, избавляя от ненужного груза, и перекладывает его на прикроватную тумбочку прежде, чем утянуть юношу за собой на больничную койку. Неожиданно опираясь обеими локтями о мягкий матрац по обе стороны от красивого лица, Соя склоняется к возлюбленному и моментально ощущает, как его увлекают в требовательный, расточительный поцелуй. Риндо слишком жадный до ласк, обеими ладонями безостановочно сжимая юношу в голодных объятиях, до такой степени, что Кавата всегда не хватает кислорода. После мокрых, глубоких поцелуев ему приходится еще долго-долго восстанавливать дыхание. Они ненавязчиво сталкиваются зубами, и Хайтани мимолётно улыбается, находя это действо забавным и по-своему наивным. — Прости, Соя. Это моя вина, нужно было сказать тебе раньше, но я не хотел, чтобы ты переживал. Меня подлатают, и выберусь из этой психушки как новенький, — уверенно произносит Риндо, вновь усмиряя словами умилительно детскую впечатлительность своего парня с отвлечением на крепкие поцелуи и плавные поглаживания синей макушки, в которую Хайтани так любил зарываться пальцами, перебирая пушистые голубые волосы. Кавата неловко морщится от неудовлетворенности ответом.  — На тебе живого места нет, я не могу не беспокоиться, — Соя ощущает, как его подрагивающее от холода и переполняющего волнения тело накрывают пуховым одеялом, и быстро скидывает с себя обувь, устраиваясь рядом с дорогим сердцу человеком. Боится лишний раз прикоснуться, чтобы не задеть ненароком ещё не залеченные раны. Риндо обнимает его одной рукой, зарываясь носом в кудрявые пряди и прерывисто целуя в подставленную алеющую щеку, будто намеренно доказывая, что переживать не о чем. Кавата ответно обвивает юношу за тонкую талию, и они греются в объятиях друг друга невероятно протяжно, не произнося ни слова. В окна палаты просачивается тягучая вечерняя мгла, когда Хайтани включает по телевизору забавный ситком со специфическим, порой неуместным юмором, который начал смотреть от скуки ещё до прихода Рана. Сое сериал совсем не понравился, поэтому он перестал следить за событиями уже через несколько минут после начала серии. Его парень оглядывает понурое лицо и лениво приподнимает за подбородок, незамедлительно приближаясь к заласканным устам. Они размеренно целуются под закадровый смех и редкие шаги за дверью. Соя смазно проходится губами вдоль скулы, мягкими касаниями оглаживая шею, осознавая, что у них никогда не было достаточно времени на простые человеческие нежности. Их отношения всегда ограничивались быстрыми притязательными поцелуями в стенах городской библиотеки и тесного туалета или спонтанным сексом, подкрепленным переживаниями младшего Кавата, что их застигнут нежданные родственники прямо во время процесса, если у кого-то на несколько часов освободится квартира. Поэтому сейчас размеренно лежать рядом с Риндо под какую-то ерунду на фоне, тесно к нему прижимаясь, даже несмотря на то, что они в больнице, представляется для Сои подарком судьбы.  — Останься со мной сегодня, — вымученно улыбаясь, просит Хайтани, мягко сдувая мешающие пряди с чужого лба.  — Боюсь, не получится, — с сожалеющим видом робко отзывается Соя, в очередной раз заключая его тёплую ладонь в свою, — обычные посетители не могут пребывать в больницах круглосуточно. — Ты необычный, — игриво мурлычет в самое ухо, успевшее моментально приобрести багровый оттенок от естественного смущения, — именно поэтому тебе придется затаиться под кроватью или в шкафу, пока злой дядя-врач не удостоверится, что никакие исключительные мальчики не играют с ним в прятки. Кавата в непонимании вздымает брови, осязая как щеки навязчиво наливаются румяной краской. Риндо легонько целует его в заостренный холодный нос и, заслышав грузные шаги в коридоре, самолично сталкивает с постели. Соя чувствует постороннее приближение и с замиранием сердца забирается под кровать, параллельно унимая порывистое дыхание и пронизывающий внутренности страх быть обнаруженным в таком положении. Ощущает себя так, будто он балованный ребёнок или щенок, ослушавшийся хозяина. — Прости, не успел придумать ничего получше, — заглядывая под больничную койку и встречаясь с возлюбленным глазами, шёпотом в извиняющейся форме произносит Хайтани, в ту же секунду заслышав звук открывающейся двери в его палату. Фигура в белом халате останавливается напротив кровати с пациентом, справляясь о самочувствии и заранее желая спокойной ночи, а потом также удаляется своей тяжёлой поступью. Риндо раздраженно цокает, заботливо подавая своему парню руку и утягивая его на законное место. Когда Соя вновь оказывается рядом на постели, все ещё несколько испуганно елозя под одеялом, Хайтани не сдерживает себя, чтобы опустить язвительное замечание: — Заебали со своими обходами. Никакого соблюдения личных границ. Кавата изучающе наблюдает за ним из-под полуприкрытых век, разглядывая вытянутое лицо, миндалевидные бесстрастные глаза, впалые щеки, припухшие от долгих поцелуев розоватые губы, и не удерживается, чтобы выразительно чмокнуть Риндо в висок. Это усмиряет Хайтани, напрямую влияя на его состояние будто сильнодействующее успокоительное. Риндо плавится под робкими прикосновениями возлюбленного, одной рукой снова притягивая к себе за талию. Ему вечно мало. Не хватает объятий Кавата, мягких губ, безотчетно проходящихся по щекам и подбородку. Младший Хайтани ведёт себя как непоколебимый собственник, и его дражайший любовник, кажется, совершенно не против. Сколько бы они не состояли в отношениях, Соя заходится в стеснении даже от одного мимолетного касания, его реакция на ласку неизменно подкрепляется смущением. Риндо не признавался себе, что ему нравилось наслаждаться этой невинной робостью. — Соя, я хочу кое-что сделать, — почти шёпотом протягивает Хайтани после длительного глубокого поцелуя, неохотно отстраняясь. Располагает ладонь на синеволосой макушке, в привычной форме размеренно ее поглаживая. Кавата понимает без слов. — Дурашка, мы ведь в больнице. К тому же у тебя еще не зажили раны, — обеспокоено замечает юноша, аккуратно очерчивая большим пальцем линию скулы Риндо, свободной рукой нежно обвивая за шею. Они лежат настолько близко, что могут легко протаранить друг друга носами. Соя переживает за родных людей по любому поводу, и Хайтани настолько привык, что уже знает, как сгладить это беспокойство. Он обнимает его крепко, до осязаемого хруста позвонков, не позволяя выбраться из кольца собственных рук. Образовывает своеобразный вакуум, безопасный остров, предназначенный исключительно для двоих. И Кавата поддаётся, медленно отпуская сомнения и находя утешение в желаемых объятиях. — Мы осторожно, — тихо уверяет Риндо, прижимаясь как можно плотнее и ощущая умеренное сердцебиение возлюбленного, — обопрись на меня, — в ту же секунду степенно приподнимается на кровати, принимая полулежачее положение. Соя обреченно выдыхает будучи не в силах противиться искренним побуждениям дорогого человека и выныривает из-под одеяла, бесшумно усаживаясь на Хайтани сверху. Притягивая Кавата за бёдра как можно ближе к своему телу, Риндо щедро одаривает поцелуями румяное лицо, беззастенчиво оттягивая зубами изящный подбородок. Самозабвенно и легко прикусывает шею, постепенно переходя к области грудной клетки. Соя дёргается в его объятиях, но сразу же осаждает себя, вспоминая, что любое лишнее движение может принести его парню дискомфорт. В процессе поцелуя случайно приоткрывает глаза, моментально замечая качественно обработанную рану на туловище, и плавно разрывает это сплетение страстей. Хайтани задушевно смотрит ему прямо в глаза, параллельно избавляя от темного лонгслива и забрасывая на край кровати. Младший Кавата ёжится от холода как ребёнок, по телу стремительно разливается сладостная дрожь в момент, когда явственно чувствует горячий язык на своих острых ключицах. Ощутимо зарывается пальцами в нестандартно окрашеные пряди, стараясь не касаться свежей повязки на голове. — Можно мне…? — смущённо отзывается Соя, едва осязаемо чмокнув возлюбленного в лоб. Риндо поднимает на него глаза, выдавая ленивую обольстительную улыбку. — Даже не спрашивай, — в подтверждение собственных слов Хайтани поднимает руки над головой, позволяя стянуть с себя мешковатую футболку, невольно открывая вид на израненные живот и грудную клетку. Соя не сдерживает раздирающих душевных порывов, взволнованно осматривая обнаженный торс с множеством обработанных кровавых ран, — не переживай, мне почти не больно, — быстро предугадывая реакцию, уверенно отчеканивает Риндо прежде, чем увлечь в очередной пленительный поцелуй. Однако Соя не может думать ни о чем другом, кроме того, что только что лицезрел своими глазами. Риндо лукавит. Ему жутко неприятно, что они сейчас находятся здесь по милости его садистских побуждений в бесчисленных драках, и Кавата прекрасно знает об этом. Мягко отрывается от заласканных губ, чтобы склониться и оставить лёгкие поцелуи на туловище, исцеляюще воздействуя на повреждённые участки фарфоровой кожи, заставляя Хайтани сладостно выгнуться ему навстречу. Потирается возбужденной плотью о тело напротив и получает незамедлительный ответ в виде до исступления трепетной дрожи. Соя стеснительно подаётся вперёд, несильно сжимая руками чужие плечи, и проворачивает то же самое, моментально заслышав гортанный многозначительный рык. — Сделай так ещё, — буквально из последних сил упрашивает Риндо, толкаясь навстречу в поисках вожделенного трения. И Кавата беспрекословно исполняет его невинное желание, ощущая рваное опаляющее дыхание на плече и приятное покалывание внизу живота. Жалобно льнет вновь, сильнее разводя ноги, чувствуя костистые руки, властно сжимающие бёдра. Хайтани склоняется, продолжая испытывать трение, чтобы захватить в плен своего рта затвердевший сосок и несильно укусить за него, выбивая из возлюбленного немыслимый приглушённый стон, свидетельствующий о непомерном удовольствии. От одного вида раскрасневшегося Сои, неловко восседающего на нем, получающего острое наслаждение от неутомимых ласк своего парня, Риндо быстро достигает блаженной разрядки, крепко переплетая их ладони. Через мгновение Кавата обессилено припадает к длинной точеной шее, притягивая к себе в ответ. Они долго-долго переводят дыхание, облокотившись друг на друга, размеренно проходясь пальцами по мокрыми спинам. Хайтани поворачивает голову в сторону Сои, сталкиваясь с чувственными губами в отрадно упоительном поцелуе. — Знаешь, я бы предпочел, чтобы моим лечащим врачом был ты, — лениво протягивает, хитро ухмыляясь и заглядывая в небесного цвета кукольные глаза, вгоняя возлюбленного в умилительную краску: — а что, неплохая ролевая игра выходит. Я пациент, нуждающийся в тщательном осмотре, а ты…. — Не продолжай, — в нескрываемом смущении, застилающем багряное лицо, отрезает Соя, удобно устраиваясь рядом с младшим Хайтани, незамедлительно окольцевавшем его талию и зарывшемся носом в пушистые волосы. Кавата засыпает не сразу, ненамеренно размышляя о том, что обязательно подумает над этим заманчивым предложением на досуге.