Олицетворение

С детьми работать было утомительно. Лука знал, какими сложными они бывают в большинстве случаев: неуправляемыми, громкими, шустрыми, но ему повезло, потому что он обладал манящим теплом, сам того даже не замечая. Лука, на самом деле, любил детей, потому что они были весьма очаровательными. В крайнем случае совсем непослушным можно было пригрозить Луной... О, так много было рассказать о том месте, в котором он работал! Это был детский сад, но очень крупный для всего одного воспитателя, поэтому он работал с другим человеком. Они носили костюмы, которые очень нравились Луке, потому что парень действительно мог чувствовать себя Солнцем, в которого наряжался. И, соответственно... Была Луна. Точно такое же, как само Солнце: худощавое, разве что ещё ссутулилось и, выходит, было немного выше, чем Лука, и разве что бледнее. И иногда парень задумался, грим ли это, слишком уж реалистично выглядит нездоровый оттенок. И... Ох. Лука не сразу узнал его имени, когда подошёл поздороваться перед приходом детей. Луна зыркнул на него своими алыми глазами и лишь поднял руку, сгибая длинные тонкие пальцы, до жути странно улыбаясь, и он как-то не решился продолжить разговор. Рабочие подсказали, что зовут его Аластором... Роль Солнца подразумевала, что Лука будет большую часть времени проводить с детьми. Лишь иногда, в ходе каких-то игр вся толпа детишек делилась на две группы, одну из которых вел Луна, либо он мог полностью заменить Солнце, если с соведущим что-нибудь случится. Ещё он следил за детьми во время сна, но, как понятно, особой бдительности здесь проявлять не надо было, хотя Лука до сих пор думает, что Луне приходится всех там успокаивать. — Ты куда лучше прошлого воспитателя, — как-то бросает Луна, когда парень проходится мимо, прибрать беспорядок, устроенный мальчишками. Но останавливается, разворачиваясь, и за маской все равно угадывается любопытство и лёгкое непонимание. — Почему? — После него дети не спали. Происходит это спустя неделю и несколько дней, ведь Луна не сразу об этом говорит. И Солнце, казалось, такой же активный, как эти дети, почти такой же неугомонный. Еле поспевающий за ними в самом первом дне, зато обгоняющий сейчас. У Луки почти нет перерывов. Он может только час попить чай с Луной, и то, если наберётся для этого смелости. Но Лука всегда вспоминает ободряющий хлопок по спине после первого рабочего дня, поэтому иногда позволяет себе нагло присесть рядом за детский столик к скучающему Луне с двумя чашками чая. Конечно, потом это все убирать приходилось. Сначало было... Неловко. Аластор уставился на него. И, в отличие от Солнца, свое лицо полностью он не скрывал, поэтому прекрасно дал видеть поднятую бровь. Луке правда не нашлось, что сказать, но коллега тогда решил внезапно улыбнуться не одной из своей жутких улыбок и взять чашку, бросив благодарность. Хотя весь остальной час было так же... Не особо уютно, потому что Луна едва ли не пожирал его глазами. Лука списал на интерес к лицу, потому что все же не до конца снимал маску. Разговор всегда начинал Солнце. И они всегда шли со скрипом, потому что Аластор всегда отвечал односложно и не всегда поддерживал диалог, но вести себя с умным парнем как с ребенком было бы не совсем... Уместно. Да и предпочитал Луна тишину. И спящих детей очень любил. Выбрал крайне подходящий образ. Но когда Луна отвечал, Солнце всегда вздрагивал. Зачастую от резкого смеха или жестокой шутки. Этот парень вообще выглядел таким, несмотря на безобидность пижамы и ночного колпака. Здесь этот образ играл уже плохую шутку, потому что Солнце как-то узнал, некоторые... Многие из детей побаиваются второго воспитателя. Хотя с приходом нового Солнца их больше не приходилось пугать. Луна размешивает сахар в чае ложкой почти беззвучно, лишь аккуратно постукивает ей по верхнему краю, а затем кладет на блюдце. И Лука замечает какой-то не особый настрой. — Перестал пить кофе, — говорит Луна. — Ты любишь кофе? В том-то и дело, что больше... — ...нет. И все фразы у Луны были странными. Обрывистыми, словно имеющими свой контекст, который не понимал Лука. Это было скучно. Аластор впервые чувствует себя ребенком, когда давно положено спать. Непонятное чувство, но он всегда наблюдает за Солнцем, способным покраснеть от его одного лишь взгляда. Очаровательно... Такое яркое, ясное, светлое и теплое, манящее и притягивающее, всегда до ныне этого лишь противящиеся и отталкивающее, а сейчас — лично и добровольно приходящее к нему прямо в когтистые лапы. Но Аластор не такой злой, как о нем говорят. Он называет Луку ласково Солнышком, едва сдерживаясь от игривого рычания, убирая руки от нежной шеи и беззащитной спины, отрывая взгляд от обнаженного живота, все удрученней помешивая ложкой безвкусный чай, который только в его присутствии становился насыщенным. Аластор ненавидел такое, но ничего предпринимать против не стал. — Ты очень харизматичен, — как-то говорит Луна. Лука едва не давится сладким чаем, но выдавливает «Спасибо» с очередным глупым вопросом. Почему? Ах да, от чего же к нему всё тянулись? Будь что дети, что сотрудники, что сам Аластор? Бледный расстягивает губы в улыбке, но он снисхожден. — Потому что... Твой образ не дополняет тебя, — твой образ невероятно тебя олицетворяет...