Три сгоревшие елки (и ни одной целой)

В первый раз Олег встречает его еще в детском саду, на елке. Отца переводят служить в Питер, прямо в декабре - и, пока мама устраивает Олега в садик, Новый год уже приближается. Так и получается, что впервые Олег туда приходит как раз на утренник. Сидя рядом с мамой, он смотрит со стула поставленный его будущими однокашниками спектакль, болтает ногой от скуки и присматривается к ребятам. - Иди, познакомься с кем-нибудь, - говорит мама, когда вся программа заканчивается, и Олега не надо просить дважды, он спрыгивает со стула и мчится к огромной красивой елке, сверкающей дождиком и мишурой. Остальные дети разбегаются кто куда - к сладкому столу, к родителям, хвастаться полученными подарками. Внимание привлекает подозрительное шебуршение позади елки. - Отдай! - А ты забери! Олег не сомневается ни секунды. Его отец вот защищает людей - а он чем хуже папы? Олег тоже может защитить тех, кто слабее! За елкой трое мальчишек тянут в разные стороны сладкий подарок. Олег, оценив обстановку, грозно на них надвигается, потому, что двое на одного - это явно нечестно. - А ну, не обижайте его! - требует он, и все трое оборачиваются в его сторону. Коробка подарка рвется, и его содержимое разлетается во все стороны. Олег слишком поздно замечает конфеты у себя под ногами - шоколад с мягкой начинкой мигом расплющивается, липнет к подошвам, вафли хрустят, превращаясь в труху. - Ой, - останавливается он в растерянности. Огромные голубые глаза мальчишки в костюме лисенка сразу начинают влажно блестеть. - Ты! - обвиняюще тычет в него пальцем лисенок, закусывает губу, сдерживая всхлип. - О, сейчас влетит, - прыскает один из обидчиков. Другой согласно гогочет - и оба они торопятся свалить подальше с места катастрофы. - Извини, - просит Олег, присев на корточки, и сгребая вокруг себя то, что еще осталось целым. - Я случайно. Рыжий лисенок тоже присаживается, собирает конфеты в разорванную коробку, молча кивнув. Он глубоко вздыхает несколько раз, успокаиваясь, а потом требует: - Тогда ты мне свой подарок отдашь. - У меня нет подарка, - окончательно смущается Олег. - Мы не скидывались. Лисенок поднимает на него изумленный взгляд, сдвигает брови и снова кусает губу, напряженно сопя. Олег последние остатки его подарка собирает сам в коробку. А лисенок запускает туда руки, сгребает конфет, сколько влезает в ладони, и пихает Олегу решительно. - Тогда вот, держи! Это тебе! Теперь и у Олега глаза становятся по пять копеек. Это же - целое богатство. - Не надо, - мужественно отказывается он. - Я тебе сам еще из дома конфет принесу, когда у нас будут! Много! - Надо! - настаивает лисенок. - Бери! - Не возьму! - Бери! Ты мне что, не друг? У друзей должно быть поровну! Олег не успевает ни удивиться, ни придумать ответ - с кончиков пальцев у лисенка вдруг соскакивает несколько золотистых искр, и Олег отдергивает руки, отшатнувшись - жгутся. Лисенок, видимо, принимает это за отказ дружить - потому, что голубые глаза снова мокро блестят. - Ну и... - сжимает он губы, прижимает конфеты к себе одной рукой - а другой встряхивает с раздражением, словно пытаясь от надоедливых искр избавиться. Раз, другой - а их становится только больше и больше. Свисающий с елки дождик занимается в один миг, пламя взбегает по нему к мишуре, к топорщащимся ветвям дерева, которые сразу начинают дымить едким черным дымом и пахнут паленым пластиком. - Ого! - восхищается Олег, хватая мальчишку под локоть и оттаскивая от огня. - Так ты из этих? Дружить они после этого, и в самом деле, начинают. Сережа свой дар не умеет контролировать и может вспыхнуть в любой момент - что Олег находит огромным плюсом, такого необычного друга точно ни у кого больше нет. Их родителям остается только смириться - мальчики вместе и в саду, и на выходных - или гуляют, или торчат в гостях друг у друга, или - порываются сбежать, если их друг к другу не пустить. В начальной школе они оказываются в одном классе, и окончательно срастаются и сживаются друг с другом. Кажется, что и не может никого быть ближе - и не нужен больше никто. Ну, кроме родителей, но родители - это другое. Беда приходит после четвертого класса, когда оказывается, что Серого с нового года отправляют в другую школу, особенную. Серый сообщает об этом, бледный и серьезный, прячет руки и не дает к себе подойти - и Олег молчит долго, и не спорит. Они оба уже достаточно взрослые, чтобы понимать необходимость. - Я буду возвращаться на каникулы, - обещает Серый. Осенью Олег узнает, что отца снова переводят в другую часть. И летят письма - за тысячи километров, в конвертах с цветной окантовкой. Разговоры по телефону стоят слишком дорого - и выведенные ручкой по бумаге слова остаются единственным средством связи. Олег получает Сережины эпистолярные шедевры, мелким ровным почерком занимающие каждый раз по несколько страниц - истории, рассказы, мысли, планы на будущее - и отправляет в ответ свои коряво исписанные полстраницы. Время идет, и Сережины письма становятся короче и скупее. Олег сравнивает их с предыдущими, изводит себя мыслью о том, что у Сережи просто появилась другая жизнь, в которой для него нет места, а потом - все же добавляет в конце очередного письма: "Прости, что мало пишу. Я не знаю, о чем еще говорить. Но мне очень нравится, как ты пишешь, пожалуйста, пиши больше." В следующем же послании Серого - девять страниц, Олег перечитывает и пересчитывает, не веря. И там - не только рассказы о том, что и как случилось у Серого, там еще - полстраницы вопросов к Олегу обо всем на свете. Теперь и Олег знает, о чем писать - и далекий друг, который наполовину уже кажется выдуманным, остается тем единственным, которому можно доверить самое сокровенное. Через несколько лет Сережа торопливыми, размашистыми штрихами зовет приехать в Питер на зимние каникулы, к нему - родители разрешили. Олегу нужно только уломать своих. Олегу уже пятнадцать - и его со скрипом, но отпускают, после созвона с Сережиными родителями по межгороду. В одном городе его сажают на поезд, а в другом, спустя двое суток, на платформе встречают Разумовские всей семьей. Олег узнает их сначала по высоченному, такому же рыжему, как Сережа, и ничуть не изменившемуся дядь Вите - и только потом впивается взглядом в Серого, так знакомо сверкающего голубыми глазами из-под рыжей копны, и такого другого. Сережа стоит там, без шапки и в расхристанном пальто, как будто ему ни мороз, ни родительские нотации нипочем - и Олег вдруг чувствует себя нелепым в своем пуховике, и маленьким. Что странно - Олег ведь всего на полгода моложе. Почему Серый успел уже стать взрослым, а он сам - еще нет? По дороге Серый болтает об их планах, о том, что надо будет обязательно сходить в Эрмитаж и в Русский музей, и по заснеженному Питеру погулять, посмотри, Олег, как красиво вокруг - а Олег впервые начинает кое-что замечать. У Сережиного отца - старенькая, но иномарка, в то время как у отца Олега - пахнущая дешевым пластиком семерка. И квартира у Разумовских большая, с высокими потолками и старой лепниной на стенах, с массивной темной мебелью - кажется, что ни в какой музей идти и не надо, потому что он уже в нем. Олег проходит, гремя своей сумкой с гостинцами - соленьями и вареньями от мамы, и чувствует себя еще нелепее. - Пойдем, - тянет его за собой Серый, схватив его за локоть. - Там моя комната. С кончика вытянутого пальца на свободной руке срывается тонкая пламенная линия, указывая направление, а Серый ухмыляется хитро - "видал, как могу?" - Сереж, никакого огня дома, - строго хмурится тетя Света. - Да, мам! - отзывается тот так легко, что даже Олегу ясно - ни черта он не собирается соблюдать. И первым делом в своей комнате Серый раскрывает ладонь, и показывает - на ней танцует настоящее пламя, горячее и живое, как сам Сережа. Завихряется и меняет форму, покорное Сережиной воле, ластится к его коже, ничуть ее не обжигая. - Нравится? - спрашивает Серый, впившись в Олега взглядом, совсем немного - с гордостью, и гораздо больше - с надеждой. - Очень, - искренне признается Олег. Эти каникулы становятся лучшими. Они встречают Новый Год, и Олег быстро перестает себя чувствовать лишним - так тепло к нему здесь относятся. Музеи оказываются не такими и скучными, если с Серым в качестве экскурсовода, а любая прогулка – и вовсе лучшим на свете занятием, потому, что можно завалить Серого в сугроб, напихать ему снега за шиворот, чтобы смешно шипел и ругался, а потом уворачиваться от яростной атаки снежками, и все равно получить одним прямо в лицо, под Сережин злорадный смех. Оказывается, они оба не особо выросли - и друг с другом все так же легко, как раньше. В последний вечер Серый сам достает старые альбомы с фотографиями, листает - среди прочих находится и общее фото с той самой елки в детском саду. - Как был - так и остался лисенок, - смеется Олег, треплет по рыжей голове. Серый отпихивает его руку. - Да ну тебя. А ты вообще кем был? - щурится он пристально. - Гвардейцем? - Оловянным солдатиком. - Но у тебя же две ноги, - Серый тычет пальцем в фото придирчиво. - А куда бы я лишнюю дел? - обижается Олег. - Подогнуть - и будет одна! - А ты не подгибал! - А тебе принципиально! Зануда. - Сам такой! - Нет, ты! От спора Серый переходит к активным действиям - и нападает. Его руки проходятся щекотно под ребрами, и Олег всем телом вздрагивает, сгибается от смеха. А Серому мало - ловкие пальцы забираются под свитер, проходятся по голой коже еще щекотнее... И отдергиваются так же быстро и внезапно. Олег, опрокинувшийся спиной на диван, смотрит на нависшего над ним Серого, зардевшегося и лихорадочно блестящего глазищами. - Ты…- начинает было Олег, даже не зная точно, что хочет спросить. - Ладно-ладно, я больше не буду, - торопливо перебивает Серый, отворачивается, подбирая с пола упавший альбом. – Пойду, на место поставлю. И узнаю, что там с ужином. Это ведь не может быть тем, чем кажется, - говорит себе Олег. Оно кажется тебе только потому, что ты хочешь это видеть. К ночи, после ужина, Серый будто нарочно не появляется в своей комнате. Олег разваливается на предоставленном ему надувном матрасе, гипнотизирует взглядом Сережину кровать – сейчас тот должен бы лежать на ней, и еще полночи они должны проговорить обо всем на свете, а Серый вместо этого… да что с ним такое происходит? Олег застает его в гостиной – Серый сидит возле елки на полу, скрестив ноги, в цветных отсветах гирлянды, а лицо его мягко освещает огонек, который он держит между ладонями. Олегу со спины видно только линию его щеки, спасибо убранным в хвост волосам – и видно его руки, и Олег останавливается в дверях, наблюдая. Пламя закручивается спиралью, взмахивает птичьими крыльями, скалится звериной мордой – меняет формы одну за другой, четкие, узнаваемые, тщательно контролируемые. Серый поднимает руки чуть выше – и пламя вытягивается в две кривые линии, они сдвигаются, соединяются, образуя сердечко. А внутри – Серый левой рукой медленно чертит, «О», «Л»… Олег задерживает дыхание. …«Е», «Г». Олег издает нечленораздельно-удивленный звук, и Серый оборачивается, с ужасом в глазах, а огонь срывается с его ладоней вспышкой, вмиг перекидывается на смолисто пахнущие ветки ели. Времени изумляться не остается – Олег подскакивает, срывает скатерть со стола, опрокинув с него вазу с фруктами и еще кучу чего-то, и пытается тканью сбить огонь. Через минуту, вместе с появлением дяди Вити, Олег узнает, что в квартире был огнетушитель. - Прости, - просит Серый спустя еще полчаса, невесомыми прикосновениями размазывая крем по ожогу на руке Олега, щедро, до самого закатанного рукава. - Ерунда, не впервой. Заживет, - отмахивается Олег, сидя на его кровати, и Серый впервые с сегодняшнего сожжения елки смотрит глаза в глаза. - Не впервой, - повторяет он. – Я же тебя часто обжигал раньше, а ты все равно потом не боялся меня держать за руку. - Ты это так формулируешь, как будто я идиот и до меня не доходит. - Доходит, - хмыкает Серый, и уголком губ усмехается. – Как до жирафа. - Сейчас зато кое-что дошло, - заверяет Олег. – Серый, я тоже. Ты мне тоже – это. - Это? – переспрашивает Серый, взмахивая ресницами. Ну и кто из них двоих здесь еще жираф? Они как-то одновременно подаются навстречу – и вместо предполагавшегося поцелуя Олег носом сталкивается с очень твердым Сережиным лбом. - А, блин! – он хватается руками за нос, закрывая его, словно Сережа попытается догнать и еще раз добавить, раз не доломал. Но Сережа, вместо этого, закрывает лицо ладонями и истерически ржет, а потом – бросается обниматься, стискивает Олега в кольце из рук. Первый поцелуй случается спустя полминуты – Олег тянется осторожно, просто касается Сережиных губ своими, пока тот не шевелит ими в ответ, раскрывает, прихватывая влажно. Олег не слишком представляет себе процесс, кроме того, что в нем участвует два открытых рта – поэтому и свой разевает навстречу, отчего все становится только еще страннее и влажнее. Оторвавшись друг от друга через несколько секунд, они оба смотрят выжидающе, настороженно. Серый еще и рдеет щеками – Олег заглядывается на него и его приглашающе поблескивающие губы. - Ну как? – интересуется Серый. - Хорошо, - подтверждает Олег. – Давай еще. Заскочив в поезд почти в последний момент, Олег прилипает к окну, и провожает взглядом оставшуюся на перроне рыжую макушку. Сережин силуэт скрадывают густые хлопья падающего снега, заслоняют другие люди - и, наконец, он совсем скрывается из вида. Между ними остается только одно обещание - "я буду писать". У Серого комп уже есть, что дома, что в школе - Олег все карманные деньги, выданные ему на булки в школьной столовой, просаживает в компьютерном клубе, только не гоняя в контру - а проверяя имейл. Общение переходит в электронный формат, случается чаще и живее - а летом Олег с подработки копит деньги на свой комп, ставит аську - и вдруг оказывается, что с Серым, когда они совпадают в своих разных часовых поясах, можно даже в реальном времени говорить. Это все равно тяжело. Некоторые однокашники начинают уже гулять с девчонками, одноклассницы - призывно расстегивают верхние пуговицы на блузках, надевают кофты с вырезом, обтягивающие джинсы, короткие юбки. У Олега проблема - как сделать, чтобы никто не заметил, что ему это неинтересно? От того, кто Олегу интересен, у него есть только воспоминания о неловких поцелуях, и невнятные обещания. "Когда мы станем взрослыми". Когда они становятся взрослыми, Серый поступает учиться в Европу, извиняется, распинается о том, какая это замечательная возможность, зовет к себе на каникулах. Олегу не до поездок - Олег, как и его отец когда-то, уходит в армию. Они теряют связь, а Олег задается вопросом - можно ли считать, что они расстались, если никто и не говорил никогда, что они встречались? Проходит еще четыре года - и отпуск у Олега выпадает на Новый год. Он заходит домой, в родительскую квартиру, прямо тридцать первого - и сразу чует, что что-то не так. На кухне, сидящим на табуретке с задранной на нее же ногой, в старой олеговой футболке и его же летних шортах, обнаруживается радостно сияющий глазами Серый. Олег приваливается плечом к дверному косяку, сложив руки на груди, и не может не улыбнуться в ответ. - Олег, ты помнишь Сережу? Вы дружили раньше. Он у нас проездом, я его пригласила погостить, чтобы по гостиницам не мотался, - поясняет мама. - Ты же не против? - Нет, не против, - разрешает Олег, изучает Серого взглядом – возмужавшего, со стрижкой покороче – рыжие волосы теперь даже до плеч не достают. – Ма, я схожу до ларька за сигаретами, пока не закрылись еще. Серый, ты со мной? Тот охотно бросает криво накромсанный батон колбасы и идет одеваться, появляется в прихожей потом – в брюках и рубашке, как будто с обложки журнала, а Олег молча себе признается, что на Сереже что угодно хорошо сидит. Олег ждет его уже в куртке – тот накидывает пальто, слишком тонкое даже для теплой зимы, и выходит следом за ним в прохладный подъезд. Спускаются молча – и только на улице, придержав для Серого дверь подъезда, Олег интересуется: - Проездом, значит? В нашей глуши? - Бывают в жизни совпадения, да? – щурится Серый лукаво. – Еще и у тебя отпуск. - Не иначе как новогоднее чудо. - Не пытайся делать вид, что ты мне не рад. Я видел, ты улыбался! На улице уже темно, они проходят мимо закрытого ларька, даже не оглянувшись в ту сторону. Олег вытряхивает из почти полной пачки сигарету для себя, протягивает ее и в сторону Серого – тот отказывается, покачав головой. - Мне что, броситься теперь тебе на шею? – интересуется Олег. - Почему бы и нет, - предлагает Серый, и в голосе его звучат незнакомые жесткие нотки. – Если тебя что-то не устраивает, я уеду. - Серый, - вздыхает Олег, усмехается, зажав сигарету в зубах. – Хотя бы потому, что мы на улице, и здесь все еще есть люди. Хотя и стоит признать, что прохожих куда меньше обычного – даже на главной улице городка. Все уже спешат по домам – только перед зданием администрации, недалеко от высокой наряженной елки, примостилась стайка подростков на одной из лавочек. - Олег, бросай все, бросай свою армию – и поехали со мной, - Серый оборачивается к нему, и видит что-то такое в его глазах, что сам улыбается снова. Олег затягивается, и спрашивает у самого себя – что же это за любовь такая, что оба они никак не могут друг друга отпустить? - У меня еще два года по контракту, - сообщает он, и не сомневается в следующих словах. – Потом – поеду. - Что? – поражается Сережа, явно ожидавший более простого «да» или «нет». – Ты серьезно? А я что должен делать все это время, сидеть и ждать? - Ты можешь продолжить делать все то же самое, что делал без меня до этого, - благосклонно разрешает Олег. Серый, насупившись, бурчит что-то сердито и неразборчиво, тянется к нему, отбирает сигарету – и, разок затянувшись, возвращает ее на место, коснувшись теплыми пальцами его губ. Когда Серый прекращает сосредоточенно хмуриться, и снова смотрит на Олега ясным и чистым взором, становится ненадолго не по себе. - Если ты со мной не поедешь, я сожгу эту елку, - обещает Серый елейным голосом. - Нашел, чем пугать, - почти смеется в ответ Олег, отправляет сигарету щелчком подальше в снег. – Серый, жги ты, что хочешь – я все равно поеду с тобой через два года. - Ты думаешь, мне слабо? - Должны же у нас быть какие-то традиции, - заключает Олег.