Так тяжело дышать

Эта ночь становится ночью последних, когда при вдохе тишина отзывается эхом сбитых частот. Он тянет за струны механические легкие, что исходят смогами заброшенных электростанций, остатками нефтепереработки чьих-то голосов, и на выдохе, пространство между ним и сидящего где-то по левую руку, заполняется вибрациями мурчащего бихевиоризма. Такие моменты, как одиночная пульсирующая вена виска, что вот-вот переломает черепную коробку, но она лишь сворачивается в тугой узел, что застревает в горле. От этого так тяжело дышать. Джим косится немного вбок, когда приоткрывает полупрозрачные веки и детально обводит наблюдающий силуэт. Словно разглядывая масляные полотна, что так неприятны на вкус и при приближении напоминают чей-то тошнотворный перфоманс, но — делая шаг — это обретает форму, — делая шаг — это становится каким-то смыслом. Что режется о пальцы своими острыми углами. И Мориарти, облизывая кровоточащие раны, ломается в улыбке. А полковник лишь на долю какой-то вековой секунды даёт себе войти в эти бездны, и то по колено, ведь он прекрасно знает, — отвлечешься и что-то утянет тебя на дно. А пока что Моран распускает на своих открытых руках стальные крылья бражника и кормит его нектарами цветков белоснежной никотианы. По его запястьям и предплечьям стекают алые соки и яды, что смешиваются с его же кровью и, нагнувшись к умиротворенному лицу, он касается влажными пальцами синеватых скул. — Неужели ты поверил в это? — Джим слегка улыбается острыми уголками губ и тон его голоса пересекается с радужкой, смотрящую сквозь него. — Разве я не рассказывал тебе сказку о старом лисе? — Не припоминаю… — Моран выгнул спину и немного отпрянул, будто что-то обдало его огнём. — Это очень хорошая сказка. Очень… — Мориарти прикрыл глаза и погрузился в прибрежное, что ластилось травами в руках. Такие сказки обычно рассказывают детям перед сном, когда сюжет не имеет особого значения, и слова — всего-лишь слова. И никто не слушает и не осознаёт. Только монотонность голоса вводит в анабиоз уставшее сознание. На самом деле лис, был самым обычным лисом. Хитрым, умным, коварным и немного саркастичным. С чего начинаются сказки? Ах, да… Давным-давно… Хотя нет. На самом деле это происходит даже и сейчас. В каждом лесу, в каждом саду есть свой персональный хитрый лис. И все они заканчивают одинаково — кого-то подстреливают, кто-то умирает от голода, кто-то давится куриной костью. Но наш лис немного отличился, но только совсем немного. Когда пришло его время смерти, он притворился мёртвым. Хитрый, хитрый лис…. Он подумал, что сможет избежать своей участи и ускользнуть от охотников и их мелких шавок. И у него получилось. Но, как только он открыл глаза и принялся бежать, то тут же попался в капкан. Хлоп, и больше нет лиса. Вот такая сказка. Джим тихо засмеялся и провёл рукой по тенётам своих мыслей, запутываясь в сплетениях. — Я же говорю, Моран. Очень хорошая… — И вывод? — полковник устало вливался в эти потоки сновидений, что оставались сладким осадком психотропов в глотке. — Вывод? — Джеймс резко развернулся и укоризненно посмотрел на Себастьяна. — Ты дурак, раз думаешь, что есть какой-то вывод… Моран замолчал, лишь сглатывая вязкую слюну. От сбившегося пульса стало тяжело дышать. Атмосфера в этом номере, где-то в пригороде Уэльса, сворачивалась плотным дымом под потолком. Джим лежал на смятых простынях, как умирающий бог, чьё мироточивое тело было закутано в тонкие саваны. А в этом случае Моран стал его предсмертным венцом, что впивался в кожу и испивал бродящую кровь. — Так и что ожидает нас в конце? — Себастьян, поменяв положения и расслабляясь, прошептал в темноту вопрос, на который он так не хотел ответа. — Просто обернись назад и узнаешь… — в отдаление, где-то в другом конце комнаты, касаясь краёв половиц, голос, что стал его червоточиной, положил ответ под саднящий язык. Моран выдохнул эту искрящуюся пустоту, что смотрела на него и синхронизировалась с его изломами и выбитыми мыслями из остовов. Всё это напоминало трагедию мира, что пишется не чернилами на обрывках бумаг, а кровью по молчащим. Бражник распускает свои сплетенные из стали крылья и, разрезая полотна, просачивается белладонным ядом в импульсы внутренних разрушений. Джеймс на мгновение открывает взгляд и, шепча на первом диалекте, ухмыляется и выдыхает, будто уходя на самое дно. Остаётся лишь ощутить и дать старому лису ещё один шанс. Себастьян, опьяненный токсинами своих чувств, что разжижали сознание, наклонился к обрамлённому античными веками мрамору и прикоснулся к нему губами, что имели привкус сердечной недостаточности. И через мелкие, невидимые обычным, диаклазы, разветвляясь ручейками, с кончиков пальцев стёк синтез обмана последней смерти.