Пилоэрекция

      Арсений с гордостью получает красную корочку и, напиваясь от удачной сдачи, много хихикает вместе с Серёжей, мол, спивается молодой педагог. Поутру настигает мигрень, к полудню — уборка, а к вечеру Попова гложет уже трезвое ожидание. Он хочет устроиться на официальную работу по образованию, хочет учить ребят пубертатного возраста геометрии и алгебре, и желание пересиливает лень. И ему, если честно, есть куда звонить и куда проситься, потому что там примут всегда. Главное дождаться нового дня, а то мало ли посчитают неформалом и панком и всё, пиши пропало.       — Алла Геннадьевна, доброе утро! ;       В подмосковной школе его принимает завуч и ведёт в свой кабинет. У них как раз уволилась учительница по математике, и выросший Арсюша — или бес, которого не поминают лихом бывшие преподаватели — будто послан им с небес.       Попов не знает, каково это работать в своём же детстве, не знает, выгорит ли это место у него кровью в венах, не сломаются ли ноги от забегов младшеклассников, но работа здесь — опыт, который обязательно пригодится в будущем. Может, когда будет переводиться в другой город, а директриса срочно искать нового учителя, или его позовут как самого одарённого в какую-нибудь российскую организацию, где его труды точно не будут обесцениваться.       Светлана Васильевна вечно гладит по спине, и это отсылает в юношество: женщина всегда, когда рассказывала новый материал, хотела погладить кого-то по голове, постучать ногой, пощёлкать ручкой и пожамкать чьё-либо плечо. А Попов сидел за первой партой почему-то только на её уроках и при непослушании сразу же получал записи в дневнике. Мурашки оббегают с лёгким контуром рёбра, лопатки и рассыпаются в воздух на пояснице. Завуч открывает дверь, и ничего кроме длинного выдоха Арсений не издаёт. Он подходит к столу, проводит пальцами по уже новёхонькой маркерной доске и жмурится от яркого солнца.       — Помнишь Ольгу Николаевну? — Женщина скрещивает руки и встаёт около поражённого Попова.       — Ну да.       — Так вот она переехала и…       Что следует дальше — Арсению неважно, его гораздо больше интересует понравится ли он ученикам, сможет ли внятно доносить материал, что бы принести в — его! — класс, начинать ли уже работать над программой. Он оборачивается ещё несколько раз, не веря, и садится на мягкий чёрный стул с кожаной обивкой. Детская зависть «а почему у них крутые стулья, а у нас нет?» уходит, помахивая ладошкой, потому что теперь весь этот кабинет, заполнение журналов — пусть и электронных — и проверка тетрадей — только его прерогатива.       Счастье сменяется тревогой, а там где тревога — первое сентября и дальше по цепочке избитых нервов. Первое занятие посвящено классному часу, а дальше немного уроков по расписанию. Поэтому академический час Арсений сидит в кабинете один, боясь открыть дверь и пустить воздух законченной ребяческой радости, и болтает по видеосвязи с Матвиенко, которого в школу пускать не хотели даже под предлогом помощи. Серёжа смотрит на волнующегося друга и улыбается по-отечески: этот придурок мандражирует так, что телефон трясётся. Но упоминать — плохо и повлечёт последствия: Арсений начнёт волнение скрывать, а это зрелище, да ещё и для девятого класса, с которым у Попова первый официальный урок, смехотворное.       — Сень, ты ведь знаешь, что всё будет заебись, — Хвостатый говорит громко и привлекает закоптившиеся под солнцем мысли. — Вот посмотри лучше на Оксану.       Камера переключается на задумчивую Фролову. Она полюбила этим летом различные вариации судоку и теперь дорешивает уже второй сборник. Не зря же в старшей школе сидели вместе за одной партой на физмате. Окси сидит враскорячку в пледе, задумчиво жуёт губу, водит концом ручки по клеткам: вдоль, по диагонали, поперёк — и даже не замечает, что её жених подозрительно замолк. Смотреть на такую серьёзную Фролову — их прикол ещё со школы, но если Арс просто бесконечно смеялся, не выдерживая нахмуренных домиком бровей, то Серёжа его пинал не просто так, а был влюблён и признался только недавно совсем. «Мог и не оттягивать так», — пробурчала ему Фролова, приняла букет из молочных крох-роз и без сомнений поцеловала его в тот же момент. Арсений только хлопал в ладоши, и когда друзья уже слились в одно целое, а «Бриллиантовая рука» (любимый фильм Окс) всё шла и шла, начал похныкивать, что про него что-то все мигом забыли.       С тех пор Серёга и Оксана съехались и раз в неделю — или больше — звонили, чтобы узнать холостяцкие дела. А Арс всё ещё обижается, что его в их альянсе, похоже, неспроста именуют Сюшей и Мелким.       Смущённая улыбка Окс, заметившей камеру, кажется, выбивает воздух из лёгких обоих. У Матвиенко от чувств, у Арсения от громкой свиристели звонка — классный час окончен.       — Удачи, Арсюх, не сожрут же тебя эти девятиклассники. — Серёжа улыбается, настраивает камеру на себя и несколько раз целует воздух.       — Я бы сожрала, — кричит Фролова, и Арсений спокойно поднимает уголки губ, и отключается. Всё-таки в чём-то и с кем-то ему действительно повезло.       Коридор наполняется болтовнёй, смехом и топотом. И настигает тоска по ушедшим дням, коротавшим тогда жизнь за пределами школьных ворот. Это казалось таким важным, таким серьёзным для уважения, что Арсению приятно за такого щирого себя. Мурашки ползут под штанами, пиджаком и касаются шеи, вымирая. До звонка минута и детей бы надо впустить, надо бы выдохнуть и вдохнуть не забыть, может, воды глотнуть или поплакать быстренько, но всё обрывается повторной трелью.       Арсений даже встать не успевает, когда кабинет наполняется подростками, спокойно продолжающими беседу со своими одноклассниками и тихо рассаживающимися по местам. Он встаёт, ждёт, когда девушка со второго ряда вытянет пенал из рюкзака, и улыбается почти элегантно, но выдержано.       — Доброе утро, садитесь.       Арс не сидит весь урок и трындит около доски под взгляды ребят, совершенно не чувствуя враждебного настроя. Половине здесь учиться всего год, другой получить бы высшее через несколько лет, а всем им далеко по барабану на возможные запинки, неправильные подходы по отношению к ним же и, в принципе, на нового учителя. Главное, чтоб учил и не пил на уроках, а остальное не имеет смысла. И Попов искренне рад, что первый его урок проходит в успокаивающей тишине и бархате лишь его голоса, перебиваемого ответами старосты на обычные школьные вопросы. Почему-то он думает, что Светлана Васильевна могла принять участие в расстановке уроков и специально для своего бывшего ученика поставила тихий класс старших ребят. Наверное, с пятым или тем же шестым классами было бы хуже, но Арсений вкусит это на полную, потому что следующий у него 5 «Б», а потом 6 «Г». Но сейчас он по списку опрашивает присутствующих и мысленно делает ассоциации с фамилиями и именами учеников; мамина система запоминания помогает, и некоторые ребята удивляются правильному произношению их имён, создавая в голове доброжелательный образ нового математика.       Шестому классу Арсений зачитывает минутную лекцию, мол, он обращается к ребятам так, как написано в журнале или по особенным просьбам нелюбящих своё имя, фамилию (таких не находится), и они не кличкают его Андреем Сергеевичем или любыми другими вариантами, кроме указанного на доске. Был бы здесь Серёжа, который никогда не зовёт его просто Арсением и Арсом, он бы ещё линейкой по лбу Сямсиса зарядил — а у него их теперь весь арсенал. ;       Ноябрь сменяется декабрём, когда в списке излюбленного 9 «В», в самом конце, появляется новая фамилия, а за последней партой второго ряда — новая макушка. На носу контрольная по алгебре, и новенького валить совершенно не хочется, поэтому Арсений подзывает Антона после урока и принимается заполнять журнал. Оценки за урок неплохие: пятёрки и четвёрки, но между ними и трояк парниши-лингвиста, и Арс вовсе не хочет его трогать. Зачем кому-то итальянский, если едешь учиться в Мадрид? Тем более, с учеником они разговаривали: подросток думает выйти в люди, и харизма — его верный спутник, лишь будет помогать. Арсений просит выполнять хотя бы домашки и вкладывать немного стараний, поэтому сейчас в дневнике оранжевая тройка, выбитая трудом и пóтом, а не двойка или что похуже.       — Арсений Сергеевич?       — М? А да, Антон, прости, задумался. — Арсу нескончаемо везёт: у пятого класса отменили урок и уйти сегодня можно на час пораньше. — Так, смотри. У нас в эту среду контрольная, но я совершенно не знаю, готов ли ты к ней или нет. Я могу дать тебе… — Арсений отводит взгляд на нескончаемые листики-тетради-методички, хватает книжку с программой девятого класса, перелистывает быстро странички и продолжает: — Вот эту самостоятельную порешай сейчас. Не сможешь — контрольную напишешь после каникул, будет время наверстать. А, если сможешь, буду вызывать к доске.       Антон хмыкает согласно себе в ворот толстовки и открывает тетрадь. Время не медлит, как говорится, как и алгебра. С геометрией потом как-нибудь разберутся.       — Я всё.       — Я тоже, сейчас вместе тогда по домам пойдём, — улыбчиво тянет Арсений и берёт листочек.       Шастун от такой расслабленной обстановки воет внутри, меланхолично сгребает пенал в рюкзак, натягивает вечно короткие джинсы до сменной обуви и подходит к столу.       — Молодец, Антон, всё верно, кроме того, что ты забыл минус в последнем номере, — задумчиво говорит Арс, ставит везде плюсики и один минус. Оценка кривится в журнале зелёным цветом и одним минусом.       — Но он ведь там и не нужен, Арсений Сергеевич.       И вот честно, Арсене Сергеевичу взападло, нужен там минус, нужен там плюс… Но он, убеждённый в своей правоте, вновь принимает задания и смотрит в пример. Смотрит в книгу, видит фигу, как говорится.       — Да, ты прав. Прости, поторопился.       К красному минусу Арсений подрисовывают вертикальную палочку, а в дневнике гордо стоит «5+» и это даже забавно. Выше такой оценки только шестёрка, а ровня ей — солнышко в тетради из начальной школы с надписью «Умница!».       — Спасибо, до свидания!       Антон засовывает бумагу к себе в портфель на ходу и мчит в раздевалку. Арсений провожает его, с не застёгнутой курткой и шапкой набекрень, настороженным взглядом, когда спускается из своего очаровательного кабинета, с третьего этажа старшего корпуса.       — И нахер так бегать? — рассуждает себе под нос Арс и мягко надевает на шею чёрный снуд, затягивая резиночки.       На улице роскошная зима, ещё не успевшая стать тёплой и февральско-мартовской, и светит солнышко. Но, наверное, новенького что-то потревожило: может, на секцию опаздывает или мама позвала. Возможно, стоило спросить, не торопится ли он куда-то и не прибьют ли ученика за опоздание. Но в следующий раз он будет уже думать об этом, помогая детям не в убыток им же. А пока, Оксана позвала на ужин и настольные игры, и Серёжа пообещал приготовить ароматный стейк, — и мыслям об учениках места нет.       Мурашки бегут по коже от смены температур в подъезде современной высотки, тайфуном накрывают нежные предплечья, окатывают руки и тихнут на животе. ;       В наступающем феврале непонятно: то прохладно, то жара, то дождь. Это даже заметно по тому, насколько упитан гардероб: либо под завязку пуховиками, либо лёгкими ветровками и бомберами. Арсений, наконец, полностью приосанивается к грузу ответственности на плечах и к школе как к месту работы, а не поводу прийти, получить знания (спорно) и свалить. Так же и с детьми. Они, почувствовав уверенность педагога, раскрываются, не гиперболизируют или умаливают единицы своей личности, и иногда Арс даже удивляется, будто незнаком с ними почти полгода.       Но, несмотря на успех, Арсений примагничивается к проблеме, и от неё болит где-то под сердцем. Новенький, уже освоившийся в кабинетах и характерах учителей, становится ближе, чем обычный ученик. Это выбивает воздух из лёгких, это не соответствует правилам морали самого Арса, это жутко ограждает его от других ребят, которые такого не заслуживают точно так же, как и Шастун.       Антон на следующий день пишет проверочную по геометрии, много что черкает и обессилено сдаётся на второй задаче из семи. Арсений удивляется отсутствию энтузиазма или малейших стараний, ведь Шастун явно не глупый и не разбирающийся.       — Ты устал или не хочешь просто? — Уже десять минут они сидят в тишине, Арс настороженно наблюдает за учеником, спрятавшим лицо в ладонях, и даже желание побыстрее убежать в родную квартиру ослабевает.       — Я не могу просто, — Антон мычит себе между пальцев и трёт глаза, но всё-таки убирает от лица ладони. — Можно я дома дорешаю? Я знаю как, только состояние сейчас не очень.       — Точно всё нормально? Медсестра ещё в школе. — Такое с Арсением впервые и опекать ученика хочется по учительскому синдрому. Он переживает, кусает губу, понимает, что в таком состоянии не прикоснётся к проверкам тетрадей, и чувствует мураши. Они избегают ног, роятся по бокам и пояснице, заставляя вздрогнуть, и исчезают точно также.       — Арсений Сергеевич, не волнуйтесь. Меня дома ждут, ни о чём другом думать не могу.       — Ладно, беги. — Антон, будто по команде, скидывает школьную утварь в рюкзак и вылетает из кабинета с мимолётным: «До свидьня!»       — До свидания.       А может, проблема в Арсении? Почему новенький буквально сбегает с их «дополнительных»?       И до того, как загоны о собственной некомпетентности заводят в тупик, звонит Оксана вместе с Серёжей по видео, у которых в планах пойти гулять и не думать о школе в любых контекстах.       И вот из таких кротких ситуаций, единственным решением Арсений видит расспрос коллег и чтение личного дела Антона. Новый год всё-таки хочется отметить спокойно. Без постоянных спонтанных и беспричинных вздрагиваний из-за всего, связанного со школой.       Инциденты с Антоном, к началу весны, проходят, но от этого не легче. Чтение его личного дела, честно, похоже на каторгу. Вот и семейные эпизоды, и драмы в прошлой школе, и объяснения резкого переезда, и справки медицинские, и старая успеваемость. Выясняется, что Антон сейчас под опекой бабушки, но мать родительских прав не лишена; про отца, как обычно, ни слова. Успеваемость раньше средняя, не сравнится с нынешней. И это всё как-то вдавливает Арсения под землю семимильными шагами. Он не успевает попросить друзей о помощи, когда говорит Шастуну остаться после седьмого урока. Не терпит возражений, когда у Антона замыливаются глаза от слёз, но он сам предательски молчит и не хочет обсуждать семью.       — Зачем Вам это? — у Антона дрожит голос, мельтешат глаза, а руки, выражая всё тепло и одиночество, крепко обнимают за предплечья.       — Я хочу помочь.       И Арс не врёт. Смотрит по-отцовски трепетно, выходит из-за своего стола и обнимает Шастуна поверх его же рук. Это пиздец как не соответствует этике, но Арсению кажется, что объятия и прикосновения имеют смысл. Однако он не догадывается, что они могут иметь следствие.       Антон краснеет, когда углубляется носом в чужую ключицу. Он чувствует тепло, от которого хорошо и спокойно, и не замечает, как мигают его глаза, царапая ресницами скулу Арсения.       И Шастун не хочет думать о том, как в коридоре он робко и протяжно выдыхает, ведёт ладонями по смятой толстовке, где касался Арсений Сергеевич, и убирает одним жестом дорожки слёз. Всё же такие терапии помогают будто посиделки с друзьями. Будь они неладны. ;       Арсений понимает в марте: на юношеских плечах непосильная жизнь. Он сам не видит разницы между прошлыми буднями у четы Матвиенко и нынешними походами в городской парк с Антоном.       В парке светлеет, набухают почки; взбивается снег, словно пенка от кофе, и скоропостижно тает, что ходить надо враскорячку, но их всё устраивает, да и длинные ноги позволяют. Деревья освобождаются от натисков осевшего инея и тонкого слоя снежинок, а на них планомерно рассаживаются болтающие воробьи. Небо не белое, оно призрачно-голубое с двумя облачками — чуть меньше мизинца, — покрыто вуалью наступающего тепла солнца. Вот-вот да пробьётся чрез зимнюю оболочку.       Антон часто молчит, много наступает в холодные лужи и зябко вздрагивает. Арсений смотрит на эти кроссовки и боится представить, сколько времён года они пережили. Он вечно кладёт ладонь Шастуну между лопаток, и это как-то само собой в мозгах щёлкает. Арс уже думает поскорее прекратить ждать ровно в полвосьмого ученика на детской площадке в парке, но, когда видит его, не может отменить их встречи. А потом Антон, перед расставанием, обнял его под плечи и почти плача проскулил, что благодарен до Нептуна и обратно. Что ему, правда, легче. Что придирки бабушки уже не цепляют так сильно, что возможные надежды на хорошее будущее ещё горят и их ещё видно.       — Антон, Антош, — Арсений ласково шепчет, сжимает тело ученика неряшливо и неудобно, но продолжает: — Взгляни на меня, пожалуйста.       Арс ждёт мысленно до десяти овец, сбивается, отсчитывает снова и уже видит заплаканные глаза напротив. И вот это, наверное, и стоило их прогулок.       — Я буду помогать тебе, слышишь? Ты совсем справишься. Я лишь хочу быть твоим другом. Ты стал очень значим для меня, и я не брошу тебя, Антош.       Антон сжимает глаза, чтобы не заплакать ещё раз, и всё-таки не выдерживает зрительного контакта, кладёт голову на грудь мужчины и часто и неглубоко вдыхает. Забывает выдыхать, но Арсений предупредительно гладит по спине, и мягкий долгий выдох рассекает мартовский, чуть покалывающий тёплый воздух.       Его ценят.       — Может, сегодня у меня переночуешь? Тебе до дома далеко, и я боюсь. Что скажешь?       Антон решает принять обет молчания до самого утра, поэтому лишь согласно кивает и подбирает конечности: по лужам и между них всё ещё надо скакать.       Арсений уже чувствует себя взрослым с тех пор, как пришёл в школу, не постеснялся попросить помощи у Аллы Геннадьевны и впервые провёл тот самый урок у 9 «В». Оксана на объяснение: почему их вечерок вновь отменяется — в шоке выдыхает и спрашивает вспыльчиво:       — Почему мы этого не знаем?!       — Это звучит как-то по-педофильски, не находишь? — Арсений вздрагивает, шёпот рушит белизну тишины в спальне, а мысли окатывают ледяным покровом.       — А ты к нему что-то чувствуешь? — голос у Оксаны мягкий всегда, но сейчас накаляется и грубеет.       — Я не знаю…       — Попов, это, разумеется, моё мнение, но это ребёнок, — Оксана не церемонится, потому что Арсению всегда надо узнать чужую и важную ему точку зрения. — Ему шестнадцать. Шест-над-цать, слышишь? Мы в это время бегали по фонтанам и кидали презервативы с водой с балкона. Если ты ещё влюбишься в него, то ничего хорошего не будет, Арс. Может, он придёт к тебе через десять лет богатый и взрослый, но не сейчас.       — Я хотел поговорить с ним. Знаешь, мы вот гуляем, но путного ничего в плане разговоров. Он просто чувствует сохранность и спокойствие, и ему этого хватает по горло. И я хотел пойти с ним в кафе, не знаю, и болтать. Всё равно это большой знак: мне важно, чтобы человек, претендующий на отношения со мной, говорил на моём уровне.       — Я знаю, Арс, знаю и прекрасно понимаю. Смотри потом, как сердце у тебя ляжет, и про его не забывай. Он сейчас подросток и твоя полная ответственность, ты уже привязал, Арсюш.       — Спасибо тебе, родная, — Арсений смягчает голос на какую-то уникальную тональность, что пробуждается только при разговорах с самыми-самыми близкими.       — Пожалуйста, — Оксана на том конце выдыхает, — и, Сень, мы соскучились.       — Я тоже, Окси. Обещаю, что как только всё улажу, буду у вас!       — Нам тебя не ждать до поступления мальчишки в колледж, получается? — Оксана хохочет, и от её смеха зудит под пальцами. Действительно, а где же эта дата без проблем?       — Бай-бай, короче.       Он посылает воздушный поцелуй в микрофон, кладёт телефон на тумбу и ложится спать.       Антон заснул почти сразу крепким, не тревожным сном. И это единственная отрада Арсения перед важным разговором и решением. Это всё-таки не вечно.       Наутро Арса постигает неуёмная идея быть братом Шастуну. Обычным старшим братцем, всегда подающим руку на помощь и обнимающим за плечи. Это будет в любом случае лучше любви с только-только клюнувшим возрастом согласия и отталкивающей привязанности. И лучше холода в семье Антона. Это минимальное спокойствие, которое они могут себе позволить. Мурашки от такого чудесного решения бегут по ляжкам, по коленкам, по икрам и засыпают. ;       Шастун раскрывается со скрипом, но понимает, что так, как с Арсением, уже не будет и не было ни с кем. Ему ни с кем не было так хорошо. Тяготение подростковых чувств немного отрезвляет и держит в этом почти сонном состоянии до конца апреля.       Они вместе празднуют семнадцатилетие Антона за городом в лесной огороженной зоне. Там сказочно красиво: день выдаётся самым тёплым и светлым за месяц; всё прибрано и чистенько, без бомжей и пьяниц; и людей катастрофически мало, но это плюс. В бору всё будто в глуши и выживает под натиском иголок сосен, Шастун и сам не замечает, как начинает неконтролируемо комментировать свой каждый шаг, волчьей поступью вышагивая к закромам души. Арсений тянется за апельсиновым соком, пока Антон резко падает в глубь:       — Папа очень любил апельсиновый сок. Типа, знаешь, он зачем-то звал меня с собой в магазин, говорил выбирать мороженое, пока сам ходил к алкоголю. И это такая закономерность в семье: есть апельсиновый сок — значит папа пил. Мама всегда порицала, но никогда ничего не делала. Она же могла развестись, начать там всё с нового листа?       Арсений слушает внимательно, педагогично делает какие-то пометки в голове и не перебивает: смотрит и пьёт этот злосчастный сок. У Арса сердце ноет, истошно кричит между рёбер, плохо на физическом уровне, но он держится молодцом: ни одного сочувствующего взгляда в сторону Антона. Было понятно с самого начала — на сочувствии и сожалении далеко не уедешь. И вот сейчас, сидя в опрятном прилеске, пропитанном запахом хвои, кажется, до крамольного полумесяца, осознание верное и белокурое. Шастуна не хочется целовать по утрам, не хочется нестандартно и излишне касаться, от этого даже немного претит и отвергает, но не Антон виноват.       Они много разговаривают, порой однобоко, но это уже прогресс жуткий, неминуемый. Арсений тараторит про пед, Антон про семью, и точки соприкосновения в темах находятся автоматически. Арс не чувствует, что вот напротив него — его любовь. Нет. Вообще нет. Напротив него младший друг, кузен и просто подросток, у которого мысли то белые, то чёрные, если не смесь. Даже не по себе чутка: как он смог в принципе такое ощутить к мелкому изувеченному, у которого ещё всё будущее впереди, Антону?       Шастун впервые признаётся, что поступить бы хотел на переводчика, но Арс молчит партизаном: Антону такое не пойдёт. Арсений часто замечает — его в этом попрекают даже друзья, — что многие его видения сбываются. И первое, что сейчас ощущает Арс, смотря на Антона, так это смех. Много-много смеха, шуток, падений и начинай, сцен и микрофонов в стендап кафе. Возможно, Арсений и правда — вершитель судеб, потому что он бронирует столик на двоих в стендап кафешке и уверен, Антону зайдёт.       — Арсений, а как бы ты понял, что в тебя кто-то влюбился?       Антон смотрит почти пытливо, но себя контролирует: без резких телодвижений.       — Этот человек принёс бы мне кофе, — усмехается Арс и разглядывает смущённого Шастуна напротив. — А тебе чего, мелочь?       — Интересно просто. Мне, когда кто-то нравится, я пытался что-то купить или…       Они оба не замечают, как обходят стороной пол такого загадочного «человека» без окончаний и местоимений. Недоговорочки по-русски. ;       В мае неразберихи по горло: классы уходят на каникулы, их, бедных, подгоняют учителя, которым эти пятёрки по математике сдались как незнамо что. Раз — контрольная, два — самостоятельная, три — годовые, четыре — «Ну, Арсений Сергеевич, у меня ведь хороший балл!», пять — «Арсень Сергееич, выставите Павлику моему, пожалуйста, четвёрку. На меня родители давят, грозятся жалобой».       Первым уроком по средам у Арса окно, но он сам понимает, что так много в июле не выдержит. Всё равно филонить захочется на внутреннем уровне, под коркой школьного детства, когда каникулы были смыслом жизни, а уж тем более вступить в лето желается без хвостов учеников. Арсений сидит и предельно внимательно отыскивает ошибки в работе какой-то девочки и нет, это не из-за мести или простого недоверия. Это важно, детей не хочется огорчать и обнадёживать: он сразу старается объявить, объяснить, помочь и даже вытянуть, дайте только уверенность и каплю усердия.       Нежданно-негаданно дверь открывается уже после звонка первый на урок. Это странно.       В проходе стоит Антон в смешном неопрятном кардигане, сжимает в ладони крафтовый стаканчик и без стеснения улыбается, здороваясь:       — Доброе утро, Арс!       Арсений даже не сразу понимает причину такого утреннего презента, но активно нахваливает — кофе зачётный, мягкий ещё горячий и сладкий. Как Антон угадал во все позиции разом — удивительно, однако он, Арсений, обходит стороной. Шастун садится за первую парту первого ряда и всё так же лыбится. Пары секунд хватает Арсу, чтобы понять, что это за кофе и что он обозначает. Арсений закашливается от шока, давится напитком на миг, но быстро приходит в себя.       — Антон, это срочный разговор. ;       Когда экзамены сданы, Шастун успешно поступает на бюджет и не скрывается от Арсения, вручая ему один пригласительный на свои выступления в стендап кафе. Только он молчит, что чаще всего билеты покупает сам, ведь любой труд, а в их случае, приносящий радость и веселье, должен оплачиваться. Арсений смеётся над шутками про школу громче всех даже в полной тишине, вспоминая фамилии, лица, обсуждения в учительских, и понимает, что это не то, что нужно. Внутренники, как они вдвоём потом разбирают, пока едут домой, всё же не вызывают большого ажиотажа, а некоторые, казалось бы, понятные забавные ситуации не выстреливают. И, несмотря на это, Антон всё ещё не догадывается, но за столиками собирается всё больше и больше фанатов именно его творчества и юмора, а билеты на дни, когда выступает Шастун, продаются за два-три часа, это реально мощный уровень для новичка. Шастун учится, и Арсений по старинке, но уже с приятельской стороны, поддерживает, смягчает разборы полётов и кайфует. Вот его первый выходец, его новый друг, а не поломанная и обременённая жизнь.       За месяц до первой серии всяких контрольных в колледже, — которые вроде не сессия, потому что не высшее, но вроде и не школа, — они вдвоём собираются в том самом сосновом бору и снова разговаривают. В лесу холоднее, немного больше шума, — в этом году обустроили снежные горки с тюбингом — и Антон делится воспоминанием:       — Я на тот кофе откладывал с моего дня рождения. Мне прислал пару соток дядя, и их молниеносно изъяла ба, я до сих пор гадаю как. И я откладывал получается недели две, соскребал под подушку или в одежду, — Шастун задумчиво выдыхает морозный воздух, и он выходит изо рта будто спесь, которая у него никогда не проявляется и не приживается. Вот у кого есть поучиться выдыхать все мысли разом и вдыхать только тёплое, может грустное, но чаще комфортное. Даже не учитывая, насколько сильно помотала жизнь, сохранять своё, возможно, чуть-чуть несамостоятельное, грустное, озадаченное, своё. — Выбирал хорошую кофейню, чтобы тебе понравилось, я ведь не мог тогда спросить: «Арс, а где ты чаще всего пьёшь кофе?» — Антон карикатурно кривляется, и Арсений кутается в свою куртку.       Действительно, это было бы странно и очень сумбурно именно из-за мыслей. Они бы развивались медленнно, плывуче, не тонули, как и говно в реке, и заставляли нервничать от их несуществующей реализации. А так сюрприз почти удался. Хорошо всё-таки получилось: просто принёс кофе и посмотрел глазами-сердечками.       — Я ещё первый русский пропустил, зато весело было, — Антон склоняет голову и трогательно рассматривает снежок. — У меня для тебя ещё один подарок, на Новый год считай.       — Антон, я ещё не готовил тебе…       — Готовь, я же не тороплю. Сегодня это будет символично.       Шастун роется в рюкзаке. Арс слышит: лопается пара шариков на плёнке и из-под молнии выглядывает голубая каёмка. Светлая, почти апрельско-майского небосклона.       — Год назад я пришёл в новый класс и встретил тебя, Арс, — Шаст смотрит в глаза напротив и наблюдает, как почти сказочно радужки и цвет керамики сливаются в одно кристальное. Не прогадал, улыбка цветёт от достижения желаемого. — Ты знаешь, насколько сильно я тебе благодарен, насколько я люблю тебя и всё, что ты для меня сделал. А особенно за то, что ты отказал мне в тот день, у нас бы, правда, вышел плохой экспириенс, — Антон хихикает от своего же спокойствия над этой, казалось бы, щепетильной теме. — Ты мне самый родной и кровный старший брат, Арсюх. Спасибо тебе до Сатурна и по бесконечности его колец.       Он вручает пол-литровую голубую кружку, вдоль которой рассеивается аккуратная надпись: «За мурашки». Тело слышит и покрывается мелкими вкраплениями на секунду, высочатся волоски, и ползут слёзы по глазам.       — Вспоминай обо мне всякий раз, когда будешь пить свой кофе по утрам, — протягивает, аккуратно сжимает варежками и шепчет, когда соприкасаются: — Я, кстати, сам её делал на мастерклассе.       И Арсений хрипло смеётся от этого контраста: вот он почти в слезах от настолько драгоценного подарка, а вот перед ним смущающийся Антон, который никогда не молчит в стрессе и так лучезарно сейчас улыбается, светит своими малахитами дурацкими и очень сильно доверяет.       «Не проеби», — как-то говорит Сямсис, а потом и сам приглашает Шаста в гости. И, кажется, такого человека проёбывать не хочет никто. Антон чуть ли не плачет в тот вечер, когда узнаёт о беременности Оксаны, и она тащит его в комнату посекретничать как младшего брата, знающего всё и вся, но умеющего вовремя затыкаться. Шастун им — племянник, приезд которого сопровождается юмором, наслаждением и безмерными свитерами тепла, будто у него в этих огромных толстовках подарки, как в детстве у Деда Мороза в мешке.       И хоть они и близкие друзья, но мнимые впечатления кроют каждый раз, стоит только прикоснутся к хрупкой керамике, как начинается пилоэрекция.       Шастун, похоже, навсегда в сердце и в каждой мурашке на теле Арсения.