тёмные воды.

«Сердце стучит так сильно, что кажется я не доживу до утра. Да, я не переживу даже эту ночь, не то что до тебя дойти. Ты — единственный из встреченных мною мужчин. Я не знала, кто это были раньше и все вокруг, кто они? Чьи-то мелкие, покрупнее представители. Я, кажется, забываю, как без тебя дышать. Конечно, это больно, но это сердце, бедное, влюблённое, дрожащее, оно — тоже твоё. Тело моё было найдено в 5 утра, 25 числа, на Речном вокзале. Руки мои были покрыты ранами от уколов, а смерть моя наступила от остановки сердца. Как я и предсказывала. При мне нашли папку с протоколом. На одной странице было нарисовано лицо, а на другой — вопрос о смысле моей жизни. А вся остальная страница была исписана ответом. И это было только одно слово: любовь. Всё. Смысл есть: любовь. Любовь. Любовь. Любовь. Любовь.»

Сука. Сука, сука, сука! Как же хотелось его ударить. А впрочем, что ему мешало? Эрен подумал: отец это заслужил и получит сполна, уж я-то постараюсь. В глазах — только жуткая красная вспышка и полное отсутствие здравых мыслей, только непрерывное «ударить вмазать прибить сука прибить хочу его я его ненавижу сдохни сдохни СДОХНИ». Эрен замахнулся и ударил отца. Его очки слетели с лица и грохнулись на пол, разойдясь мельчайшими трещинами. Эрен не обратил внимание на этот звук, как и на все остальное происходящее вокруг него, у него словно пропала способность видеть что-то кроме своей цели, и появилось туннельное зрение, он замахнулся второй раз, но отец его оттолкнул. Мама стояла в метре от них, закрыв рот рукой, но, когда Гриша толкнул Эрена, крик не сдержала и тут же метнулась в сторону сына. Поймать не успела, Йегер отшатнулся и свалился на задницу, успев расставить руки сзади, и они спасли его от удара головой об пол. — Эрен, прекрати! — прокричала она, приземлилась на пол рядом с ним, пытаясь удерживать сына за плечи, чтобы он не попытался ударить во второй раз. — Я-то… «прекрати»? Ты понимаешь, что он наделал, мама, ты осознаешь? Карла перевела дыхание, зажмурилась, пытаясь себя успокоить. Очевидно, чтобы они не передрались, в этой ситуации именно она должна была оставаться в уме, как бы ей ни было больно и как бы слезы не застилали глаза. Она обняла сына за шею, склонившись над ним. А Эрен смотрел снизу вверх, на возвышающегося отца, который выглядел неподвижной статуей. — Я понимаю и осознаю. Мы сейчас сядем за стол, — стала говорить Карла медленно, — все сядем за стол и поговорим. — Блять, о чем тут еще говорить? О чем? Что он ебанный мудила, который обманывал тебя годами? Мама, он ведет двойную жизнь! Я снесу ему башку, — Эрен рывком поднялся, и мама не смогла его удержать, как бы ни пыталась, и встала вслед за ним, норовя ухватить его хотя бы за ворот толстовки, потому что Эрен снова бросился на отца. У парня действительно не осталось слов — только тупая ненависть и вспышка перед глазами, он замахнулся и ударил его еще и еще раз, прежде чем отец ударил в ответ. — Прекратите! Ради меня, — Карла все же успела ухватиться за толстовку сына, рывком оттащила его от Гриши и встала между ними. — Блять, я не могу просто. Я не могу. Я ненавижу тебя, ты сраный кусок дерьма, — Эрен был готов драться бесконечно, казалось, что ярость в нем была неиссякаема, так он ее чувствовал, так она наполняла все его внутренности. Он сглотнул ком, подступивший к горлу, и почувствовал жуткую сухость во рту. Эрен опустил руки и пошел прочь, хватая куртку с крючка и захлопывая дверь. На дворе была зима, и блуждать бы пока не отвалятся ноги, в беспамятстве, только было очень холодно. В последнее время морозы наступили жуткие, и метель сегодня подвывала. Эрен тут же почувствовал прохладу, которая понемногу успокаивала его, горячие красные щеки обдало холодом. Насколько же он был зол. Невыносимо. Маму отец никогда не бил и был в целом идеальным супругом, пусть и строгим родителем, так что Эрен не боялся оставить ее одну. Пусть они сами вдвоем переговорят, потому что он не мог выносить этой ненависти, Эрен тут же вскипел бы, скажи отец хоть слово. Йегер отправился в путь по залитой светом дорожке, снежинки переливались мельчайшими кристалликами. Ему всегда это нравилось, но сейчас ему было жутко невыносимо и грустно. Его ничего не отвлекало от произошедшего. Он просто не знал, куда себя деть. От того, что отец был идеальным супругом для мамы, человеком, в котором она души не чаяла, становилось еще больнее. Мама была очарована раз и навсегда, и отец, казалось, тоже, но, видимо, нет в этом мире ничего идеального, ничего и никого. Правда кажется намного горше, если ты ничего и никогда не подозревал, это настолько ошеломляюще и мерзко, прямо как снег, закинутый за шиворот. Вот такое было чувство, прямо как в детстве. Тогда Эрен злился на ребят, бежал и в отместку яростно закидывал их снежками, не играючи, с забавой, а именно с особой яростью и злостью. Солнце светило ярко-ярко. Эрен размышлял, что теперь будет с семьей и как ему с этим справиться. Тут же одернул себя, выругался шепотом, поняв, что эгоистично думает только о себе, в то время как мама, можно сказать, осталась один на один со своей болью и предательством. Наверное, обман по отношению к сыну чувствовался не так тяжело, как это предательство переживала его мама. Эрен представить не мог, какого ей. Подумал: наверное, это все равно что тебя толкнут в ледяную воду, и ты тонешь и не можешь выплыть наружу, потому что над тобой толстая корка льда и кислорода в легких уже не остается. Он нащупал в кармане потрепанную пачку сигарет. Эрен их прятал по разным местам, чтобы родители не спалили, и чиркнул спичкой, закурив. Ему подумалось, что тлеющая сигарета во рту у сына — ничто, по сравнению с тем, какая скрывающаяся в течение многих лет правда ему открылась. Держа в зубах сигарету, Эрен посмотрел на свои руки, подрагивающие мелко-мелко. Ему было страшно, что он может задушить своего отца. Сука. Сука. Эрен даже рассказать никому не мог. Точнее, некому было. Докурив сигарету, он не зажевал любимую жвачку со вкусом бабл-гам. Ему было сейчас настолько наплевать, что его могут спалить за курением, мысли были заняты сплошным «как он мог, как он мог как как как как» и «что делать что делать ЧТО ТЕПЕРЬ ДЕЛАТЬ». Эрен вернулся домой, закрыл за собой дверь, не услышав криков и даже обычных разговоров, насторожился. Быстро снял кроссовки, в куртке пройдя на кухню и обнаружил, что они так и не смогли поговорить: мама сидела на кухне и плакала тихо-тихо. Очевидно, она была сломлена. Маму он знал хорошо: это была женщина бойкая, со звонким голосом и, если ей что-то не нравилось, она активно это показывала — злилась, садила Эрена перед собой и разговаривала с ним, активно обсуждала насущные проблемы с отцом. Сейчас такого не было. Она плакала беззвучно, Эрену стало страшно от этого. — Отец где? Она подняла голову: — В спальне. Не смей к нему с кулаками лезть. Не хватало нам тут драки. Эрен быстрым шагом пошел в спальню и, обнаружив там отца, необычайно молчаливого, стал выталкивать его, грубо поднимая за локоть, а затем толкая в спину. — Давай, давай, — грубо сказал Эрен. — Что ты делаешь? — наконец подал голос отец. — Давай вали, — улыбнулся парень. — Вали отсюда, тебе же есть куда пойти, кусок ты дерьма. — Я все еще твой отец, — повысил он голос. Эрен открыл входную дверь настежь и, взяв с крючка куртку отца, вытолкнул его, кинув куртку ему в руки. Гриша поймал. Эрен молча захлопнул дверь. И вернулся к маме, чтобы ее успокоить. Она долго-долго плакала, а он обнимал ее за подрагивающие плечи, думая лишь только о том, что он не оставит ее и они вместе справятся вдвоем, обязательно справятся. Эрен был уверен, что ему все нипочем. Думал, как ненавидит отца и как от уважения к нему, человеку с блестящей репутацией, заведующему инфекционным отделением, умному мужчине с, казалось бы, идеальной семьей, теперь ничего не осталось. В душе образовалась самая настоящая пустота. Она наконец перевела дыхание и заговорила. Но лучше бы Карла не открывала рот. — Эрен, послушай. Ты у меня еще не вырос, тебе всего пятнадцать лет. Ты ведь понимаешь, да? Думаю, нам с отцом нужно постараться сохранить нашу семью. Тебя нужно вырастить. Больше Эрен ни слова не сказал. Вскочил, взял рюкзак, быстро закинув туда телефон и наличные, и выбежал из квартиры, накинув на себя куртку. Куда угодно. Куда глаза глядят.

***

Эрен не жалел. Да и домой не хотелось возвращаться совсем. В силу своего упертого и вспыльчивого характера он не мог заставить себя сдаться и пойти домой, ведь это будет абсолютное поражение. А сдаваться он не любил. Эрен не любил мириться, сдаваться, соглашаться, зная, что точно прав, да и на компромисс идти уж точно не мог. Такова была его натура, и мириться с ней тоже никто не желал, как и он не хотел укрощать свой пыл, дабы сохранить хорошие отношения хоть с кем-то. Пыль и цементная крошка постройки лезли ему в нос, прилипали к куртке, штанам, и было так неприятно, но на улицу он не выйти не мог, как и не подняться на крышу, здесь хотя бы было гораздо теплее, чем там. Угораздило его сбежать из дома прямо сейчас, в лютый холод и мороз. На душе так погано, как будто бы в тебя плюнули, а потом еще избили. Он присел на многострадальный рюкзак, в котором еды совершенно не осталось и вообще ничего полезного не было, как и не осталось уже денег. Сбережений едва ли хватило на четыре дня, ну и черт с ним, зато он не с родителями сейчас. Не видит бесстыжего лица отца, который в тот день не нашелся что сказать, только молчал с тупой рожей, куда-то подевались все его умственные способности, дипломатичность, а самое главное, он потерял власть над своим ребенком, потому что тут же в считанные секунды упал в его глазах. Эрен даже подумал: я лучше здесь замерзну, чем сдамся. В подростковом бунтарстве есть какая-то прелесть до тех пор, пока ты не мерзнешь в забытой богом, никому ненужной постройке. А ветер все проникал через разбитые окна, а солнце же не могло пробиться через затянутое небо к Эрену и хоть как-то его утешить, пусть даже не согреть. Он бездумно глядел на стены, которые были расписаны разнообразными граффити, а ведь на них живого места не оставалось. У Эрена в голове теплилась одна лишь мысль: не поддаваться желанию спать. Не спать. Не спать. Веки смыкались, но он отчаянно боролся, а сил ходить из-за онемевших пальцев ног уже не было. Так уж вышло, подумал он. Денег с собой изначально было немного, а сейчас даже не займешь ни у кого, потому что заряд на телефоне давно закончился. Даже спасительный звонок не получится сделать. Но послышались шаги. Дерьмовое чувство, когда в этом заброшенном недострое гостей ты тем более не ожидаешь. Может, здесь живут бездомные, но следов их обитания здесь он не заметил. А может быть, такие же долбанутые, как и он, подростки гуляют в холод. Шаги приближались, и это точно был один человек, Эрен насторожился и вытащил складной нож, взяв его в руку в таком положении, чтобы при нападении без промедления напасть в ответ. Странно. Так странно, подумал Эрен. Небо было затянуто серостью, но вдруг появилось солнце, проникая через разбитые окна, оно тянулось своими лучами к Эрену, и внезапно так чудесно заискрились осколки на полу. В свете солнца он увидел практически черный силуэт, и Эрен был ослеплен, так что не сразу рассмотрел лицо человека, поднявшегося прямиком к нему. Человек двинулся прямиком к нему, но неспеша, будто бы нападать не собирался, но все-таки Эрен был насторожен. — Вы зачем тут?.. — тупой вопрос. Эрен даже растерялся, пытаясь настроить контакт с неизвестным. Очевидно появление его здесь было событием странным, недострой находился на окраине города, подразумевалось, что это будет больница. Дальше только лес, а нормальную дорогу сюда не построили, да и зачем это надо. Недострой не годился даже для бездомных, потому что было тут слишком холодно, но Эрен боялся отсиживаться в других «заброшках» как раз-таки из-за бездомных, ну и из-за того, что, возможно, его сейчас ищут. А быть найденным он не хотел. Наверное, рано или поздно это произойдет, но точно не сейчас. Сейчас ему было слишком тошно. — Заметил единственные следы на снегу, — произнес мужчина. Эрен подумал: такой снегопад, разве его следы еще не замело? Может быть, и нет, но это должно было его насторожить, однако Эрену почему-то не было страшно. — Идите своей дорогой дальше. А меня в покое оставьте, — Эрен поплотнее закутался в куртку, потому что внезапно начался сильный ветер. Он проникал через окна, так, что рамы задребезжали. Ветер навел свои порядки, внутри подняв строительную пыль вверх. — Из дома сбежал? Мужчина на него посмотрел сверху вниз: перед ним был испуганный подросток с широко раскрытыми глазами, которые смотрели на него в упор, мальчик кутался в куртку, и его руки исчезли в рукавах. Он видел лишь выглядывающие кончики покрасневших пальцев подростка. Губы сжались в тонкую полоску, он ждал подвоха, и это было нормально. Мужчина отошел и оперся о кирпичный подоконник, скрестив руки на груди. — Хотите сдать меня? — Эрен держал нож в правой руке, скрыв ее в рукаве. — Нет, но было бы неплохо тебе очнуться и вернуться домой. Очнуться? Что он такое имеет ввиду? Эрен так устал и замерз, он чувствовал, как из-за голода теряет понемногу силы, и мужчина расплывался перед глазами, но он раз за разом фокусировал на нем взгляд, стараясь не потерять из виду. Мужчина загородил собой солнце, так что были видны лишь лучи, которые пытаются пробиться к Эрену и согреть его, но безуспешно. Они все равно не согрели бы. Очнуться и домой идти… Еще чего. Он уже не пытался никому ничего доказать, правда у него была одна. — Не пойду я никуда. — С родителями поругался? Или со всем миром? — Типа того. И вас я тоже не жалую. Мужчина усмехнулся. — Как грубо. Как бледна его кожа, особенно когда освещается лучами солнца. И волосы темные, прядками ниспадают на глаза. А глаза его серые выражали такое спокойствие, какое-то магическое спокойствие, из-за которого Эрен понемногу терял бдительность и настороженность. — Ты очень слаб, — проговорил мужчина. — Скоро получишь отморожение. — Значит, так надо. — Ты очень упертый, правда? — Мне больше нравится «своенравный» или «неотступный». Сразу звучит так, будто я не дерьмо какое-то творю, а подвиг совершаю. — Значит, если ты такой неотступный, даже умереть тут готов? — Не умру я… Глаза, однако, закрывались. Он хотел спать и просто пережить плохой день и эту холодную погоду, а завтра уже придумает, что ему делать. Эрену было уже все равно. Мужчина перед ним расплывался, и подросток не смог поднять руку даже тогда, когда он сел рядом с ним на пол. Эрен почувствовал тепло чужого тела, и сейчас, когда промерзла каждая его косточка, чужое тепло чувствовалось им так явно, так остро и ощущалось таким почти горячим, что он не мог поверить своему счастью. Мужчина не двигался и не собирался нападать,

он просто нащупал его правую руку и сплел с ним свои теплые пальцы, не вынимая ножа, будто бы показывая, что он не собирается ему причинить вред хотя бы потому, что не лишает Эрена попытки обороняться. Йегер прижался к нему как можно крепче и склонил голову на его плечо.

Ну почему, почему он сейчас здесь с ним и что ему надо? Не легче ли ему было просто позвонить в полицию и сдать потерявшегося подростка? Эрен знал, что его наверняка ищут, что мама, должно быть, поседела от ужаса и тоски. Чувствуя тепло и пригреваясь, он понемногу засыпал, будто бы нестрашно ему уже было это сделать, все равно ведь он его спасет, если Эрену станет совсем плохо. Перед тем как провалиться в сон, Эрен услышал: — Хотел бы я забрать тебя с собой. Последнее, о чем Йегер подумал: «Я просто хочу пойти с тобой», а затем уснул так крепко, как в детстве, когда ты играл с друзьями в снежки и целый день строил баррикады, и на перчатках твоих остались снежные колтуны. И ты приходишь домой и ложишься в теплую постель, чтобы уснуть без задних ног. Вот черт. Почему меня кто-то зовет? Как же бесит. А я только заснул. Кто-то потряс Эрена за плечо, но просыпаться не хотелось совершенно, вот бы как в детстве ты заснул в машине, а папа взял тебя на руки, чтобы принести домой и уложить в постель, вот бы кто-то так сделал, но его лишь усиленно трясли уже за оба плеча. И Эрену пришлось проснуться. И вокруг много людей, которые почему-то копошатся и пытаются поднять его на ноги и закутывают в одеяла. Ну почему, почему вы меня тормошите? Эти люди ему совершенно незнакомы, они просто кричат и паникуют, а ему так хотелось остаться подольше вдвоем с тем спокойным мужчиной, который поделился с ним своим теплом. Почему он исчез и почему не забрал к себе? Почему он не забрал меня к себе? В каком-то забытье, на границе между сном и реальностью Йегер терзал себя вопросами. Они, словно тонкие иголочки, тыкали кожу, доставляли неудобства, и он ничего не мог с этим поделать, он не мог на них ответить. Почему? Я ему не нужен? Он такой красивый и его глаза такие серые, такие светло-серые глаза, они успокаивали, и Эрен хотел довериться этому человеку прямо как отцу или маме, но им он уже не мог доверять. Йегер не принимал решение мамы как правильный вариант, не мог понять, не мог теперь ей довериться. К отцу, которого папой он теперь называть не мог, доверие исчезло в тот момент, когда он узнал о нем горькую правду. И у подростка не оставалось того, на кого он мог положиться. И он был готов довериться этому мужчине с серыми глазами. Но почему он его оставил? Так несправедливо. Даже ты меня предал, выходит? Эрен понемногу отходил от бреда, его везли в теплой машине куда-то, и ему было плевать. Его глаза были прикрыты, потому что веки такие тяжелые, такие жутко тяжелые, что хотелось заснуть навсегда. Не давали мысли, бродящие где-то на границе сна и яви, они тормошили его и мучили. Если б он забрал меня с собой и пригрел у себя, я бы ни за что не ушел. Эрен окончательно очнулся только в палате. Болела голова и знобило. Состояние было такое знакомое, ломота в теле не давала сделать лишнее движение, все они казались такими неприятными и болезненными. Эрена лихорадило. В голове было лишь две мысли. Они мотались по черепной коробке туда-сюда и отдавались болью в висках: мама, наверное, жутко расстроилась; и почему меня все предают? Данное событие на Эрена оказало неизгладимое впечатление: для него все изменилось. Карла тогда не обвиняла его, только беззвучно плакала вместе с Эреном у его плеча, хотя всегда она плакала так громко и громко взвывала, но отец как будто высосал из нее все жизненные силы со своей этой новостью о двойной жизни, второй жене, гораздо более старшем сыне. Вместе они решили жить вдвоем и перелистнуть эту страницу своей жизни. Семейные разбирательства и развод дались нелегко, и Эрен с отцом практически не разговаривал, а впоследствии отказался встречаться с ним вообще. Эрен не избавился только от одной мысли. От одной единственной, засевшей глубоко внутри мысли, посеявшей в его душе такие сомнения, такую неразбериху, что справиться и забыть он был не в состоянии, и выход нашел только один — разобраться до конца и понять: что произошло с ним в тот холодный день. Эрен рассказал маме о мужчине, но она лишь помотала головой, взглянув на него непонимающе. Она не врала, Йегер знал, ведь потом он ни раз связывался с нашедшими его замерзшим волонтерами, и они все как один твердили — не было рядом с ним никакого человека, он сидел абсолютно один, но почему-то с ножом, зажатым в холодной побелевшей руке. Эрена это не пугало, только вот история от этого становилась только запутанней. Но выясненные им подробности объясняли только одно: мужчина его никогда не предавал, а, наоборот, оставался с ним до конца, пока мальчика не найдут. Только вот тепло ощущалось физически. И был он словно живой — Эрен отчетливо чувствовал его теплую руку, его пальцы, которые сплелись с пальцами подростка. Он физически ощущал тепло, комфорт, словно все так и должно быть, словно нет в этой ситуации абсолютно ничего из ряда вон выходящего. Эрен часто искал его теперь во снах — надеялся, что мужчина ему приснится. Может быть, заявится хоть во сне, хоть на секундочку, даже мельком. Будь он даже простой массовкой в его снах, где Эрен главный герой, он бы попытался найти его в этой толпе и задать мучивший его вопрос: как мне быть с тобой? Может быть, ты существуешь в реальной жизни? Так что Эрен стал чаще оглядываться, смотреть по сторонам и замечать детали в гуще происходящих вокруг него событий. От каждодневной рутины перед глазами все смешивается в сплошное марево, но Эрен понял, что так ему не найти этого человека, если посчастливится вообще пересечься с ним хоть когда-нибудь. Поэтому нужно было идти на крайние меры.

***

Наконец, наступила весна. Эрену в это время года всегда дышалось легче, чем когда-либо, и даже появились силы как-то существовать. Свое шестнадцатилетие он решил не праздновать с друзьями или мамой — по правде говоря, было слишком сложно, и он утопал в своих мыслях так, что совсем уходил из реальности. Общаться с кем-либо ему все еще было сложно, и он решил не мучать себя и других, тем более маму. Ее заверил, что пойдет гулять с друзьями, и она улыбнулась, обрадованная хорошим настроением сына — наконец-то сын понемногу выходит из удрученного состояния, наконец-то она видит на его лице какую-никакую улыбку и наконец-то он начинает общаться с друзьями! Это здорово. Она отпустила его праздновать, а Эрен тем временем отравился в то место, где он однажды едва не умер. Очевидно, для начала нужно попробовать встретиться на том же месте — вдруг это как-то влияет? Заброшенная больница выглядела также жутко и серо — только голые бетонные стены, кое-где есть окна, где-то они выбиты, и оставалась только рама. Снег к этому моменту уже почти растаял, и под ногами хлюпала слякоть. Валялись мелкие осколки от окон и бутылок — Эрен взглянул на них, в них отражалось яркое мартовское солнце. Йегер посмотрел наверх — там не было ни облачка, словно сама погода шепчет ему быть счастливым в свое шестнадцатилетие. Эрен чихнул от яркого солнца и отправился вглубь едва изведанной заброшки. Для начала огляделся в той комнате, где, кажется, замерзал тогда. Посидел у окна. Ничего особенного не происходило, он и не ожидал вовсе. Байки о призраках, которые привязаны к одному месту — это было бы слишком скучно и просто. Он долго думал, прежде чем решиться прийти сюда вновь, что именно подтолкнуло мужчину явиться к нему. Не приходилось сомневаться в том, что он знал Эрена, но Эрен не знал его. И тогда Йегер решился подняться на крышу. Она была пуста, только лишь валялись стеклышки от разбитых бутылок, где-то порос мох и накипные лишайники. Эрен подошел к краю крыши, до земли было четыре этажа и хлипенькое ограждение, местами заржавевшее и попорченное от постоянных дождей. Эрен резко втянул воздух и шумно выдохнул, настраивая себя. Посмотрел на свои руки — они дрожали. Но внутреннее чутье подсказывало ему, что он делает все правильно и перелез через ограждение, становясь ногами на выступ, спиной к окружающим его на многие километры деревьям — там лес простирался и, казалось, не было ему конца. Спереди он удерживался руками за железное ограждение. Эрен подался телом назад, держась только лишь за перила. Зажмурил глаза, ослабив руки. И тут же схватился ими за ограждение заново. Дыхание перехватывало — это было жутко страшно. Ему вспомнилась игра, в которую глупые мальчишки играли в школе, когда им было лет по тринадцать — цеплялись за перила, отпускали и хлопали в ладоши, цепляясь снова. Кто сделает больше всех хлопков, того уважали и тот становился авторитетом. Эрен по сути своей всегда был рисковым ребенком, но в этой игре ничего интересного не видел, как и какой-то выгоды — не нужно было ему становиться тем самым авторитетом. Но сейчас он решил сделать то же самое, и ухватился за шатающиеся перила вновь. Сердце как будто грохнулось вниз. — Что ты делаешь? — послышался голос, и тут же его резко схватили за оба предплечья. Эрен слова вымолвить не мог, только, широко раскрыв глаза и затаив дыхание, смотрел. Казалось, если он начнет дышать, если он моргнет, если сделает хоть какое-то малейшее движение, мужчина просто исчезнет. Черт возьми, что же делать? — Наконец-то ты здесь, — промолвил Йегер пересохшим ртом. Мужчина потянул его за руки, и Эрен поддался этим движениям, перекинул ногу, затем вторую через ограждение. — Ты специально это сделал? — прозвучало с упреком из уст неизвестного мужчины. — Да, — честно признался он, сказав это громко. Приблизился к его лицу, не отрывая от него взгляда, также боявшись моргнуть — а вдруг он исчезнет — и дотронулся до его щеки кончиками пальцев. Прикосновение чувствовалось физически, Эрен ощущал кожу мужчины. — Кто ты? Вопрос мужчина проигнорировал. — Жить надоело? Мужчина ослабил хватку, отпустив руки Эрена. Он понял, что сжимал их так сильно, но не заметил этого — было страшно. — Нет, я хотел еще раз увидеть… тебя! Ты живой? Как тебя зовут? Мужчина шумно выдохнул, на лице его было не то выражение лица, что в их первую встречу, он был явно недоволен, и Эрен это понимал, но желание прикоснуться, желание разузнать одолевало его. — Прекращай, это не шутки. — Если я сделаю так еще раз, разве ты не появишься? — Я могу не появиться вовремя, — пояснил он. Эрену казалось, что вот секунду назад он был таким осязаемым, таким живым и ярким перед ним, но теперь он словно исчезал, и его голос становился понемногу едва ли различимым, исчезающим, словно кто-то убавляет радио. А Эрен так хотел дослушать эту песню. — Не играй со своей смертью. — Если я не буду с ней играть, то больше тебя не увижу. Эрен ухватился за его предплечье, но рука прошла сквозь тело, и мужчина испарился в мгновение ока. И правда. Чуть тронешь его — он исчезает, словно к нему нельзя прикасаться, с ним разговаривать, словно Эрен

прикоснулся к чему-то запретному.

Йегер оглянулся на бескрайний лес. Что еще ему нужно сделать, чтобы увидеть его снова? Он не решился проворачивать свой жуткий эксперимент вновь. И смотря на перила, а затем вниз, там, где была только сырая земля и тысячи осколков, он понимал, что это могло случиться с ним в действительности. Но почему-то желание увидеть его снова преобладало над первобытным человеческим страхом.

***

Плохой был день. Мама пришла домой заплаканная, ей пришлось увидеться с отцом, с которым Эрен более не хотел видеться, чтобы подписать какие-то очередные бумаги о разводе и разделе имущества. Весь этот процесс был Эрену не понятен и лезть ему не было смысла. Она присела на краешек стула у подоконника и закрыла руками лицо, просидев так минуту в молчании. Эрен тоже молчал, сидя рядом подле нее. Только потом он услышал, как она начинает плакать, не отнимая рук от лица, будто бы ей стыдно перед Эреном за проявление своих чувств. Так он и просидел рядом, пока мама не подняла голову, расправив плечи, прежде сидя сгорбленной, будто на ее спину опустился какой-то невидимый груз. Она взглянула в окно. Там, вдали, очень ярко горел закат, розово-красный, такой красивый. — Сейчас мы будем есть пирожные и пить кофе, хорошо? — она перевела взгляд с закатного солнца вдали на Эрена. Лицо ее заплаканное было Йегеру очень больно видеть, но он улыбнулся, потому что ей это определенно было нужно. — Пойду варить кофе, — сказал он. Плохой был день. И Эрен решил, что в этот день ему нужно увидеть Его. После Эрен отправился на мост, простирающийся над рекой. До воды метров пятьдесят. Эрен любил это место по той причине, что, смотря с моста вдаль, куда уходит река — было видно все как на ладони, и ему это нравилось. Эрену нравилось иметь причастность ко всему, знать, что он не один, пусть даже мир кажется бескрайним. Йегер взобрался на мостовое ограждение, свесив ноги по направлению к полнейшей пустоте. Внизу только река с сильным течением, вдали — догорающее апрельское солнце, оно сменялось сумерками, и огни мира колыхали его душу. Эрен повернул голову влево. На мосту, также свесив ноги, сидел Он. Они пересеклись взглядами. — Я не подверг себя опасности, но ты все равно пришел, — сказал Эрен тихо. Ему хотелось потянуться к нему, чтобы снова дотронуться — до его руки было недалеко, достаточно только двинуть руку чуть левее. — Из-за того случая, — начал мужчина. Облик его был такой явный, такой живой, что не верилось — разве может он так просто исчезнуть. Эрен затаил дыхание, — грани стерлись. Теперь ты можешь видеть меня и даже звать меня. А я могу чувствовать, когда ты думаешь обо мне. Но недавно, ты думал о смерти, Эрен. — Я думал о ней. Потому что сегодня плохой день! Мои мысли мечутся от желания умереть к желаю не оставлять маму. В то же время я думаю о тебе: ты живой? Ты есть? Или же я просто придумал тебя, чтобы мне было легче. — Я есть, — помолчав немного, он продолжил: — Ты выбрал такую неправильную установку: ты не хочешь умирать только потому, что не можешь оставить маму? Это все, что тебя удерживает? Это неправильно. Это не та причина жить. — Как тебя зовут? — Я не могу сказать. Если ты хочешь меня видеть, я не буду называть свое имя. — Я хочу тебя видеть! Тогда это моя причина жить — видеть тебя, видеться с тобой, думать о тебе. Эрен посмотрел на него. Мужчина этот был красив, нравился ему всем по отдельности и в целом: нравился своим вечно спокойным выражением лица, оно словно говорило: ничего не произошло, не переживай, все поправимо; сталь серых глаз внушала ему состояние успокоенности, ясности, будто бы все в душе вставало на свои места, но как только он переставал смотреть на него — все становилось обычно странным, хаотичным, сложным. — Я найду свой смысл, — произнес Эрен. Ему хотелось придвинуть руку чуть левее, чтобы накрыть руку мужчины своей, но больше он хотел видеть его, поэтому не решался повторять прикосновения снова. Очевидно, прикоснись он к нему еще раз, грани снова сотрутся — и тогда он исчезнет. Почему это происходило с ним? Впоследствии Эрен прибегает ко всяким методам, чтобы увидеть Его: лезет в драку и видит едва ли на несколько секунд — но видит же. Встает на подоконник, долго смотря вниз, туда, где он должен упасть, превратившись в месиво. Зажмуривает глаза и глотает воздух, чтобы потом задержать дыхание и сделать шаг. Мужчина спасает Эрена снова, ухватившись за него, одергивает от манящей пропасти внизу. Йегер чувствует, как Он обнимает его за предплечья, как прижимается к нему спиной, и в другое мгновение исчезает, и Эрен падает на пол на ватных ногах. Оборачивается — Его там нет, он исчез, едва ли прикоснувшись к Эрену.

***

Это было сродни какому-то помутнению рассудка. Потому что иначе, как объяснить самому себе то, что ты собираешься сделать? Лето… он не любил это время года. Такое жаркое, знойное, всегда ему было трудно дышать и даже думать, просто существовать. Он размышлял: скорее бы осень, и что-то случится. Летом его жизнь словно замирала в предвкушении чего-то большего, каких-то изменений, и он сам не мог понять, что ему надо делать с этим чувством, что он ждет от самого себя? Эрену шестнадцать. И в это лето он собирается спрыгнуть со скалы, чтобы точно убедиться в том, что он сошел с ума. Смешно звучит! Он был уверен, что встретит Его, и он обязательно его спасет, обязательно появится, и Эрену для этого просто нужно спрыгнуть со скалы в воду. Столкнуться с прохладными водами ему было нестрашно. Теперь правда было это ощущение, что ему ничего нестрашно. Ему нестрашно даже прыгать со скалы, провожать свое юношество и встречать взрослую жизнь. Нестрашно перед проблемами и его собственными пугающими ранее мыслями. Ему нестрашно, если все будет плохо, если будет казаться, что мир рушится на глазах, потому что Он всегда с ним и Он дал Эрену желание двигаться дальше и стать кем-то большим, найти свой путь. Знает ли мужчина об этом? Думает ли Он о том, как важен для Эрена и даже не в случае опасности, а вообще всегда? Как же он хотел узнать его имя. Как же хотел прикоснуться к нему, чтобы он в мгновение ока не исчез, стоило Эрену только подумать о горячем долгожданном прикосновении. Эрен ступил на край скалы. Вытягивая руки вперед, прыгнул вниз, сталкиваясь с бушующими водами. Зажмурился в ожидании — требовались считанные секунды, чтобы выплыть наружу, и Эрена вытолкнуло на поверхность. Он жадно вдохнул воздух, открыл глаза и увидел перед собой мужчину. Мужчина был такой же мокрый, как и Эрен и снова он спас его, вытащив из темных вод наружу. Он не говорил ни слова, только выгнул брови, сощурил глаза, словно вот-вот заплачет, словно скажет то, о чем очень сильно пожалеет в следующую секунду. Эрен вмиг понял — это их последняя встреча, и он вот-вот произнесет свое имя. Воды бушевали, будто бы были злы на них за то, что они посмели встретиться снова, будто все противилось их встрече раз за разом, но Эрен снова нарушал какие-то строгие правила, гонясь за своей любовью, ради нее падая в воды, шутя со смертью, был готов свалиться с крыши. Йегер подплыл к нему, хватая за ворот мокрой одежды и целуя в губы. Мужчина поддался ему, отвечая на поцелуй. Как сладок был этот момент! И как короток, продлился он, едва ли Эрен только смог его ощутить. Мужчина исчезал у него на глазах, стоило им отпрянуть друг от друга, и процесс этот был уже необратим. — Меня зовут Леви. Когда-нибудь я найду тебя. Жди. Леви растворился в темных водах, стоило только Эрену вдохнуть, чтобы что-то произнести. Самое жуткое, когда уже не можешь сказать, когда некому сказать, когда слова застряли в глотке и ты бы рад их выкрикнуть, ведь столько у тебя чувств, столько эмоций, но уже некому. Сродни ли смерти близкого человека — это чувство? Леви растворился у него на глазах. Эрен поплыл к берегу, едва ли передвигая ногами и руками, чувствуя, будто не властен над своим собственным телом. На береге отдышался, взглянув вновь на то место, где в последний раз его увидел. И понял, что Эрен всегда доверял Леви, а значит, будет верить в их встречу вновь. Долгожданную, болезненно переживаемую, но длиться она будет долго.