Власть несбывшегося

Угли в камине едва-едва тлеют. Триша глядит на них, чуть склонив рыжекудрую голову на бок, и очаровательно морщится. Угли шипят, языки лисьего пламени тянутся, шевелятся, вьются. Но скоро погаснут, как отпадет золотая листва осени. И это в порядке вещей. Триша стоит и думает — а о чем — это уже не важно. Почему-то вспоминается игристая, жёлтая шерсть в быстрых руках Алисы, облачко сливок над чашкой кофе, лопающиеся пузыри над золотистой от солнца улочке и небо, голубое, высокое. А ещё Макс. Макс, наверное, сейчас сидит где-то на дереве, курит. Его глаза так пронзительно веселы, и он все смотрит и смотрит в ночное, полное магической прелести небо. Трише тоже хочется хоть разок увидеть мир с такой стороны — целый, огромный, ужасающе прекрасный. Рассмотреть, как цветную нитку в полете. Интересно. И не успевает она об этом как следует помечтать, только вздыхает, а за спиной уже звучат торопливые шаги и две холодные ладони касаются ее рук. Триша ойкает, но ее уже разворачивают все те же ладони и она видит прямо перед своим лицом белое в лунном свете, лукавое лицо Макса. Тот ей подмигивает, а затем быстро подносит палец к губам, дескать, молчи — темные дела творит темнота. Триша зажимает рот обеими ладошками и согласно кивает. Ради чудес можно и потерпеть. Даже если очень хочется хохотать. Но это ничего, это не заразно, а потом и вовсе пройдет — а промолчать стоит, хотя бы ради того, что может сказать Макс. Не зря же он сейчас здесь, верно ведь, да? — Хочешь увидеть кое-что необычное? Спрашивает. А сам ждет, только улыбается еле-еле, одними глазами. Как старший брат, честное слово, предлагающий младшей несусветную шалость — пробраться ночью к буфету и стащить целую миску пряников. А если вместо пряников настоящие чудеса — Триша готова на любую, пусть и совершенно дурацкую авантюру. И она смело протягивает Максу руку, позволяя вытащить ее в коридор. А потом они крадутся на цыпочках, взявшись за руки и покачиваясь на темных квадратах паркета, а где-то там, в глубине и тишине, в пыльных подвалах и пустующих гостевых комнатах, что-то скрипит и шумит, что-то высокомерно хохочет, что-то шепчет ласковым, детским голосом... И вот в этой теплой полутьме коридора, в малиново-синих, лиловых до черноты складках позднего вечера (или же ранней ночи?) так хочется бежать и петь, раскинув руки и заставляя браслеты тонко звенеть на дрожащих запястьях. Триша жмурится. Это все так изумительно-страшно, так тянет сладким дымком настоящих чудес, что она едва сдерживается, чтобы не подпрыгивать от нетерпения. Вместо этого лишь сжимает руку Макса сильнее, да глаза, возможно, сияют ярче во тьме. — Лойсо здесь, — зачем-то говорит Макс, медлит, а затем открывает окно и практически целиком вылезает наружу, так, что его смутная фигура еле-еле видна, скрытая за раскидистой шевелюрой цветущего абрикоса. — Помнишь, мы про него уже говорили? Да, Триша помнит. Помнит про великого безумца и могущественного узника, отпущенного на свободу. Помнит, что когда Макс о нем говорил, она ясно представила образ: сероглазый, волосы цвета пшена с чуть рыжеватым отливом, как блик солнца на шлеме древнего воина. И лицо такое... Вроде и не вполне человеческое, красивое, но есть в нем что-то... Невесомое, эфемерное, полукошачье. И сама не знала, почему именно это представила. — Давно уже спорят, — продолжает Макс и взмахивает рукой, подсказывает Трише в какую сторону и на кого конкретно смотреть. — Я три раза курил. Сперва просто мимо ходили, раз, другой пройдут, — и слышно, все спорят, и спорят, и спорят. А вот сейчас встали. Вот тебе и загадка. О чем могут спросить поздно ночью в саду на границе два заклятых врага, один из которых — несостоявшийся разрушитель миров, а второй приходится первому едва ли не возможным убийцей? Как тебе это-то, а? Трише любопытно до жути. «Действительно, кстати, о чем?» — размышляет она и тоже высовывается из окна. Видно плохо и мало, но это не важно. В лунном свете серебрятся роскошные одежды сэра Джуффина Халли, и его хищный, красивый профиль сейчас напряжен до предела, повернут к тому, другому, чьи волосы кажутся истощенной солнцем волной и серебрятся как белоснежная лунь. Ну, или это только свет так удивительно падает. А что? Было бы даже красиво. Было бы хорошо. — Ты знаешь о чем они говорят? — спрашивает осторожная Триша, становясь на носочки и утыкаясь носом в самое ухо Максу. Тот поворачивается к ней улыбаясь, а потом качает головой, медленно и из стороны в сторону, но как-то легко. — Не слышал ни слова, — произносит он и весело щурится, в глазах — пьяно-счастливые искры, в уголках губ — гомерический хохот. — Но в этом, знаешь ли, есть львиная доля силы, горсть очарования и самая малость истины. А ещё это — довольно красиво. Этой ночью они выглядят обречённо. Триша морщится и вновь глядит на две эти фигуры, чуть щуря глаза. — А разве это не так? — Ты можешь назвать Джуффина обречённым? Они вновь переглядываются, а потом с улыбкой покачивают головами — нет, конечно же нет. Ничего не получится. Джуффину не пойдет подобная маска. *** — Здравствуй, Чиффа. У Джуффина в глазах плавится светлое серебро, настолько холодное и непростое, что оно режет взгляд как бессмертное, зимнее солнце. На него больно смотреть, но ещё больнее просто так видеть. Отчего-то бессмысленно и невыносимо, как горсть красивых стекляшек в руках. И единственное, что Лойсо желал бы не видеть — это серебряные звезды глаз, небесных монстров-убийц на хищном профиле раскаленного воображения. И то, как вписывается затаенное могущество Кеттарийца в тягучий бархат мглистого сада. И эта мысль болезненно прошибает гудящую голову. — Ты хотел спросить за что, — голос Чиффы глух как рокот прибоя и ледянист как иней на стеклах. — И почему. Не спрашивает, утверждает. А время ползет как беременный таракан. — Хотел когда-то, — Лойсо кладет на плечо Джуффину горячую как восточное солнце ладонь, сухую как трава в умирающем мире. — Но другое. Зачем ты сказал мне? Перед уходом? Джуффин разворачивается к нему со скоростью морозного вихря, только жёсткие складки лоохи взрываются серебристыми искрами. Весь мир погружен в какое-то голубое сияние, полное жгучего серебра. А в сухом остатке — лишь он, Лойсо, дважды отраженный в аккуратных зрачках раскосых пронзительных глаз. — Я не знаю, — произносит он наконец, после того, как тает секунда. — И знать не хочу. А что ты желал бы услышать, а, господин великий магистр? Признание в любви? Сожаление? Или же тебе хотелось посмотреть, как Чиффа потеряет лицо? Лойсо видит лукавый смех в глазах и лице, холодном, жестоком, сильным за гранью слабостей. Ему и самому хочется хохотать. — Ты не умеешь любить, Чиффа. И вообще не способен на чувства. Хорошего вечера! А вечер пахнет костром у реки, имбирём и цветущими абрикосами. И он холоден, тих и влажен. Так, самую чуть. — Взаимно-взаимно, — Джуффин кивает и глаза его странно хохочут. — Вечер и вправду хорош, не отнять. Знаешь, сэр Лойсо, говорить о моем бессердечии — дело нужное, но не поссориться ли нам для вида? Обмануть самих себя и неразумных Вершителей, которые следят за встречей давних врагов?... А? Мы же пустые, Лойсо. Мы же годимся лишь на распитие Джубатыкской пьяни вполть до позорной отключки. Враги, скажешь мне тоже! Мы с тобой, господин магистр, едва собутыльники. Но мне это без надобности, а ты пить не умеешь. — Начни тогда, что ли, — склабится Лойсо. — Господин лисья задница, деревенский остряк! А вечер и правда хорош. Он не помнит сколько потом они ходили по тенистым дорожкам, лениво, слабо ругаясь, как уставшие от тысячелетнего брака супруги. Язык ворочался еле-еле, да так неохотно, что Лойсо сам себе верил только из жалости. Услышь кто сейчас обрывок их ссоры, непременно проверил бы — не несёт ли безумием? И был бы прав, между прочим. — Любить не умеешь, а говоришь, — вдруг произносит он и даже сам удивляется как естественно и хорошо звучит его голос. — Сначала всех за нос с нашей враждой водишь, а потом запираешь в умирающей реальности. Скажи, Чиффа, неужели кроме власти и интриг тебя ничего не трогает? Чиффа улыбается сладко и зло, а потом качает головой. Его раскосые глаза хищно блестят в темноте. — А я должен был тебя освободить? Ты ждал меня, что ли? — Ага, прям! — Лойсо хохочет легко и весело, наслаждаясь сладким, ледянистым воздухом ночи. — Я был благодарен, что ты больше не приходил. — Ты понимал? — Что если ты придешь, то это будет стоить мне жизни? — Лойсо смеётся. — Да. А ветер гнал по саду лиловый туман, по краям столь ослепительно-белый, как алмаз снегов, мантия Истины, морская пена и лепестки абрикосов. И это было красиво. — Ты сделал мальчишку, о котором мне говорил, Джуффин. Ты спас мир. Ты выиграл эту жизнь. Без слабостей, да? Так, память... А Макс знает, что у него лицо главного безумца Смутных Времён? Джуффин насмешливо хмурится. — Буду признателен, если ты ему не расскажешь. Мальчику рано знать о некоторых особенностях своей драгоценной персоны. А ты приходи в Шамхум иногда, поболтаем. Выпьем кофе, поговорим. У нас, кажется, такой роскоши никогда не имелось. — Мы спали и пытались друг друга убить, — широко улыбается Лойсо, но в душе почему-то свербит. — А что, было плохо? — Хорошо было. Я бы повторил... Кстати. Карточный долг, Лойсо. Ты мой должник! Лойсо скрещивает руки на груди и все еще улыбается. Ему отчего-то смешно. И странно. И в сердце замирает небывалая грусть. — Да? И что же ты хочешь? Джуффин почти весело жмурится и вдруг протягивает тонкую, опасную руку, проводит длинным ногтем по щеке. — Дай посмотреть, Лойсо, — требовательно произносит он и хриплый голос звенит неожиданной сталью. — Сними эту маску. Покажи себя. Настоящего. И Лойсо отступает назад, как кролик перед удавом, завораженный — но чем? Моментом ли, силой, памятью о чем-то своем, ощущением чужого могущества?... Он не знает. Только стоит посреди туманного сада, а ветер из глубин вероятностей, необычный, ласкающий ветер, гладит его по лицу. Светлые, почти перламутрово-белые, с жёсткими, синими складками, слабо трепещут ткани свободных одежд, залитые лунным сиянием. Сейчас он вдруг понимает, что птица осознает себя ей. Безумная, хищная, но птичья порода. А Чиффа — он, всё-таки, хищник. — Хорош — говорит Джуффин и Лойсо вдруг кажется, ровно на долю секунды, что в раскосых, серебристых глазах равнодушие сменяется на восхищенную горечь. А затем, он проводит острым ногтем по шее. Лойсо вздрагивает, на месте ссадинки остро и горячо, и будто течет что-то. Джуффин уходит. Джуффин не тот человек, который может кому-то сказать «отдай мое сердце». Даже грубо, даже в шутку, даже вскользь, по безмолвной речи. И Лойсо знает об этом. Он достаточно безумен, чтобы испытывать лёгкую скорбь по несбывшемуся. Однако, он точно не скажет: «Мое у тебя».