Гортензия

Его смех очень тяжёлый. Мидорима находил его таким всегда: подобно едкой пыли, оседающей в лёгких. Может, Шинтаро бы не раздражался, не кажись он ему таким наигранным, неестественным. Не будь в нём усталых нот, которые, кажется, слышит он один. Не будь он слишком серьёзным, пока не видят другие. Если бы Казунари не дразнил лукавой улыбкой, не оставляя напоследок слишком много неоднозначных слов. Если бы позволил считать его очередным, пустым, легкомысленным — таким, каких Шинтаро не выносит. Но Такао не позволил. Вместо этого, он продолжал смеяться до слезинок у глаз, горько улыбаясь. Подходил слишком близко, так, что Мидорима ощущал его дыхание на коже, а затем уходил слишком далеко — Шинтаро оставалось только гадать, куда. И с каждым разом его смех становился тяжелее. Мидорима не заметил, как пыль проросла в плевру. Как пустила корни, пока Казунари играл с его именем, приносил бинты и исчезал, будучи рядом. Когда он появился снова, спустя несколько недель, Шинтаро начал промахиваться. Тогда, он свалил всё на двенадцатое место у раков — его сотрясало изнутри. Но промахиваться он стал слишком часто. Пальцы дрожали сильнее, задавая неправильную траекторию мячу. Грудная клетка сжималась, словно из неё выкачали весь воздух: в какой-то момент Мидорима упал, потому что хотелось глубоко вздохнуть. Тогда Такао заставил его отлежаться дома. Он приносил всё необходимое, совершенно не боясь заразиться. Во время жара, лично перебинтовывал его пальцы, и, если Шинтаро это не придумал — мягко целовал каждый. Но жар становился сильнее, разгорался до пожара. Пока мама паниковала и обзванивала всех докторов города, у Мидоримы на уме всё чаще было лишь одно имя, которое давно не звучало вслух, давно не трепетало внутри и не отражалось от стен тяжёлым смехом. Последний раз Такао приходил, когда Мидорима спал — в хлипкий дождь. Промокший, усталый, он шагал по комнате, смотрел в окно и, выходя, лишь прошептал: «Выздоравливай, Шин-чан». Дальше Мидорима потерял счёт времени. Сколько дней он не слышал его голоса? Сколько недель они не общались, и даже не списывались? Шинтаро становится только хуже: о Такао он мимоходом узнаёт только от Отсубо. Команда желает поправиться ему как можно скорее, хотя сам Мидорима, уверен — дальше будет лишь хуже. Врач говорит, что внутри Шинтаро холоден, но Мидорима знает — в лёгких начинается пожар. Пыль застрявает где-то в горле: её хочется сплюнуть, но всё, что он может — выпустить несколько голубых лепестков. Он выписывает несколько сиропов, сложнопроизносимых лекарств и полный покой — ничего из этого не помогает. С каждым днём, на полу всё больше соцветий: Мидорима искренне не понимает, что это за цветок, пока сестра, подметая, не произносит с грустной улыбкой: «гортензия». Гортензия… Иначе — унижение. Мольба, только в его случае — ломка. Мидорима готов вырвать лёгкие из груди, только бы не чувствовать эту зависимость и, главное, не думать. Не думать о тяжёлом смехе, холодных глазах, аккуратной заботе. Только бы не мечтать, только бы вырваться… — Такао, — вырывается из груди с тысячью лепестков — впервые за… месяц? Год? — Такао! Всё ещё нагло першит — хочется кричать во всё горло. Пусть его услышат, узнают о его слабости: внутри, возможно, станет чуть легче. — Такао! Кто-то вливает в рот гадкий сироп — Мидориме кажется, что он не питается ничем, кроме него. Они думают, что ему больно, хотят успокоить, но от головы, где его слишком много, это не поможет. Чья-то тёплая рука вытирает пот со лба, и Мидорима злится сильнее. Ему не нужна жалость — ему нужно время и одиночество. Только так, он справится с проросшими в бронхах цветами. — Мама, прошу, уходи… Но касания продолжают успокаивать: Мидорима дёргается, хочет закричать, но начинает кашлять сильнее — тысячи соцветий вновь разлетаются по комнате. — Шин. Это… Нет, ему определённо кажется. Он сошёл с ума, видимо, чёртовы цветы добрались уже и до мозга. Тогда, почему так хочется поддаться вперёд, проверить, ощутить?.. — Посмотри на меня, Шин. Он открывает глаза, но видит его слишком плохо — сколько дней (или недель?) он уже не надевает очки? Тёплые пальцы делают это за него. — Ты видишь меня, Шин? — он берёт его лицо в руки и смотрит в глаза — серьёзно и строго: по позвонку ползёт дрожь. Мидорима не в силах отвести взгляд. Не потому что не хочет — не может. Хотя сейчас это одно и тоже. — Я не забывал, Шин. Он впивается пальцами в шею, не отрывая взгляда. Что он, чёрт возьми, пытается найти в его глазах?! — Я больше не уйду. Казунари обдаёт дыханием прямо у губ. — …Только скажи, кто я для тебя? Шинтаро охватывает липкий пот. Мидорима никогда не смотрел на Такао, как на равного. Никогда как на друга, на товарища по команде — на слугу, шута, раздражающего, но необходимого заполнить пустую тишину. Только… В какой-то момент, это перестало работать именно так. Неужели он этого не понимает? Не понимает, во что он его превратил? — Придурок. — злостно выдыхает Мидорима, и множество голкбых лепестков запутываются в волосах Такао. Казунари улыбается. Тяжёло, вымученно и устало. Облегчённо. Его губы касаются мягко, плавно, и — долго. Мидорима горит сильнее, чем за все эти чёртовы недели — кажется, что сейчас он лопнет от переполняющего жара. Но Шинтаро плевать — он вцепляется в Казунари из-за всех сил — жадно, властно, и, как бы ему не хотелось признавать — с мольбой. С одной мольбой — больше никогда не забывать, не исчезать, равнодушно глядя в глаза перед уходом. Когда он отрывается, Мидорима снова кашляет, но теперь с лёгких вылетает всего одно соцветие. Казунари бережно забирает его с пальцев Шинтаро и кладёт на тумбу, после чего, взяв его ладони в свои, тихо в них шепчет: — Я люблю тебя, Шин.