Надя

В январе тысяча девятьсот сорок третьего года мы лежали в окопе около Ленинграда. Город был окружён со всех сторон. Мы знали, что люди в этом городе ели все, что было: животных, обои, крошки хлеба, других людей. В то время как у нас была хотя бы какая-то еда. Не сказал бы, что мы существовали прекрасно, но хотя бы лучше чем они. Тут было холодно, всегда холодно, даже летом. Хотя, я должен был привыкнуть к холоду и суровым ветрам, раз вырос в Норвегии, но, наверное, русские холода это совсем другое. Русские в целом совсем другие. Я не считаю их людьми, они нечто выше и сильнее, они несмотря ни на что всегда бросаются вперёд. Однажды я видел, как пытали одну девушку партизанку, кажется, ей было всего пятнадцать лет, сколько бы ее не били и не отрубали пальцы, они ни слова не сказала. Это был первый раз, когда я понял, что воюю не на той стороне. Я был молод и, наверное, это просто была не моя война. В этой войне не должно было умереть столько народу. Она была безжалостной. Горы трупов, земля, которая стонет от боли и захлёбывается людской кровью. Куда же смотрит Бог? Наверное, именно во время войны я первый раз в жизни задумался о Боге, ведь если бы не он, та граната бы явно ничего от меня не оставила.       — Erwachest , Уве! Я вздрогнул, хотя, наверное, уже давно должен был привыкнуть к тому, что ребята из нашего отряда часто вставляют немецкую речь в нашу.       — Я не спал. Говорю Гаральду и вдыхаю, прижимая к себе ружьё. Пальцы ног и рук неумолимо замерзают, кажется, я их уже не чувствую даже.       — В облаках витаешь. Ответил Гаральд, тощий парень с впалыми зелёными глазами и белесыми нитками на голове вместо волос. Я не стал что-то говорить на его фразу и просто посмотрел на небо, скоро начнёт темнеть и можно будет поспать. Хотя если честно спать не хотелось и, забегая вперёд, скажу, что я рад этому. В эту ночь караулил не я, поэтому я спокойно сидел и курил сигареты. Редкость на то время у норвежских солдат. В какой-то момент захотелось пойти к озеру, к тому самому по которому русские поставляли провиант и оружие ленинградцам. Ускользнув из лагеря, я тихо вышел к домам и оттуда пошёл в сторону озера. Ладожское словно всегда жило, лёд хрустел круглосуточно, как будто вода пыталась через него пробиться наружу. Я подошел к самому краю и просто стал смотреть вдаль, где виднелась дорога жизни. Вдруг я услышал хруст ветки и моментально выхватил нож из специального кармашка на куртке. В свете Луны я увидел силуэт. Эта была девушка, до боли худая, этого даже не скрывала на вид тёплая шубейка и огромная шапка ушанка. Девушка подняла руки вверх и зажмурила глаза, кажется, она подумала, что ей настал конец. Я увидел рядом с ней ведро и понял, что она пришла набрать воды.       — Bitte. Сказал я, походу немецкие вкрапления добрались и до меня. В ночи раздался тихий хлюп носом, и девушка опустила руки вниз, вытирая нос.       — Dankeschön. Ответила она очень тонким и словно безжизненный голосом, но, тем не менее, словно без акцента вовсе.       — Вы немка? Спросил я все так же на немецком, на что получил отрицательные мотки головой.       — Я преподавала немецкий и английский в школе. Ответил она, дрожа как осиновый листок. Это было либо от холода, либо от моего ножа, поэтому оружие я спрятал. Эта хрупкая девчушка навряд ли бы что-то смогла сделать.       — Вы не станете убивать? Вы не фашист? Спросила она по-английски, опускаясь на корточки, а потом и вовсе садясь в снег, кажется, стоять у неё просто не было сил.       — А кто для вас фашисты? Задал вопрос я, потому что, наверное, перестал сам понимать кто такие фашисты. А я сам фашист?       — Те, кто воюют по своей воле за Гитлера, варвары, убивающие другие народы… Тихо прошептала она, казалось, что она вот-вот заплачет, но я почему-то был уверен, что в таких пустых глазах как у неё не осталось даже слёз.       — Как тебя зовут? Зачем-то спросил я, тоже садясь на снег, чтобы она не так нервничала.       — Надя. Я, кажется, уже слышал такое имя, мне произнести было его довольно сложно и когда я попытался это сделать, она слегка рассмеялась. Это меня удивило, ведь я думал, что в ней больше нет ничего живого.       — А вас как?       — Уве.       — Приятно познакомиться. Сказали мы синхронно и рассмеялись. Кажется, так свободно и легко я не разговаривал ни с кем довольно долго. Разговоры в нашей роте были очень простыми: «что будешь делать после войны ?», «как ты думаешь, когда война закончится?». На эти вопросы всегда очень тяжело отвечать, тем более, если ты знаешь, что завтра можешь не увидеть лица товарищей.       — Хотите хлеба? У меня есть немного. Предложила она. Кажется, у меня пропал дар речи. Хлеба? Эта худенькая девчушка предлагает мне хлеба? Мне? Врагу ее страны. Хлеба…       — Я не могу взять его у тебя. Честно сказал я, в каком-то пылу даже переходя на ты, хотя мы были едва знакомым.       — Почему же? Даже как-то наивно спросила она, чем заставила меня поджать губы и вздохнуть.       — Сама кушай, ты и так прозрачная. Надя рассмеялась с последнего слова и я было подумал, что неверно произнёс слово, но она развеяла мои терзания.       — Это значит я призрак?       — Ты не так поняла, просто ты очень худая. Вздохнул я и достал из глубокого кармана своей армейской куртки банку консервов, берег ведь для особого случая, а теперь отдаю какой-то девчушке. Хотя, наверное, она и есть особый случай       — Возьми и иди уже давай отсюда, поймают ведь. Фыркнул я, а Надя, кажется, расплакалась. Я думал, что эти пустые глаза не могут, но, наверное, плакали не они, а ее сердце.       — Спасибо… Прошептала она, взяв дрожащими пальцами банку. Только сейчас я заметил, что на правой руке у неё не было части мизинца. Кажется, Надя увидела мой взгляд и постаралась скрыть увечие.       — Иди домой. Повторил я, потому что мне казалось, что я слышу какие-то голоса или вой самолёта вдалеке. Но Надя почему-то медлила. Я встал и резко подошел к ней, заставляя сжаться и закрыть голову руками. Запуганная. Рукой я схватил ведро и в небольшой проруби набрал ей воды, обматывая старой тканью ручку ведра, чтобы оно не липко от холодка к рукам девушки.       — Бери и иди домой. Настойчиво велел я и, кажется, она наконец-то меня послушала, схватила у меня ведро, консервы сунула в карман шубейки, а мне в руки всучила кусочек хлеба завёрнутый в салфетку.       — Пусть господь бережёт вас. Тихо сказала она и скрылась в ночи. А я так и остался стоять, держа в руках кусочку Ленинградского хлеба. Я удивлён, что дожил до этого дня, до дня, когда Норвегия полностью освободилась от оккупации Германией и стала как и другие страны восставать из крови и пепла. После войны я пошёл в бригаду строителей, чтобы снова отстроить город, в котором вырос. Все начало медленно налаживаться. Спустя два года после окончания войны я приехал в Ленинград, в какой-то слепой надежде встретить ту самую девушку, которую видел у Ладожского озера в январе сорок третьего года. Зачем я бродил два дня по улицам я не знаю, словно думал, что вот поверну за дом, и там будет Надя. Ноги сами привели меня к тому самому месту, где мы встретились в первый раз. Внизу, у самого края озера я увидел худенький силуэт. В какой-то момент разум меня совсем покинул и я крикнул:       — Надя! Девушка вздрогнула и обернулась. Ее глаза были уже не такими впалыми и пустыми и, кажется, исчезли ужасно выделяющиеся скулы с ее лица. На ее лике сначала отразилось непонимание (ведь как я вскоре узнал, что все из ее семьи умерли, а больше по имени называть было некому), а затем удивление и даже какая-то радость.       — Уве. Сказала она, а потом ещё громче крикнула и достала из своей тёплой вязаной кофты ту самую консервную банку, которую я дал ей четыре года назад, только пустую. Мы обнялись, а война закончилась. Я был счастлив.