Горячий след волчатника

«– Ну же, Арнольд, открывай! – Эмили приободряет мальчишку, застывшего перед большой праздничной коробкой, и улыбается, улыбается так солнечно и живо, что, кажется, Эдвард влюбляется ещё сильнее. Арнольд, их маленький Ари, сжимает обёртку, боясь даже встряхнуть подарок. Он смотрит на зелёные ромбы между красными полосками, смотрит на уродливый жёлтый бант, над которым так долго смеялась Эмили, но смотрит так искренне благодарно, будто Эдвард всю жизнь эти бантики из ленточек умеючи складывал. Когда мальчик решается посмотреть сокровенные картонные внутренности, Эмили уже с полминуты смотрит в камеру Эдварда, и даже она в предвкушении. Ей нравится дарить радость. Улыбка, такая частая гостья на её лице, становится шире, пальцы у губ в сложенных ладонях подрагивают, и, оставаясь на месте, её фигура покачивается из стороны в сторону. Желтая юбка ниже колен, так нравившаяся Эдварду, в плавных движениях красиво дёргается. Всхлипа Арнольд не сдерживает. – Мама! – Эдвард сурово воспитывает Ари, но он не решает одёргивать сына. Не в такой день. – Мамочка! Я не сплю? – Да! Да, Арнольд! – Эмили бросается к навзрыд рыдающему Арнольду, садясь коленями на пол. Они обнимаются, и, пожалуй, Эдвард становится немного сентиментальнее, поскольку поглощающее чувство принадлежности к одной семье, в шутку ли маленькой стае, поглощает его. Лёгкие забиваются водами нежности, камера слегка дрожит, но он вовремя берёт себя в руки. – Давай расскажем, милый, что там. – Любимая плачет, крепче прижимая сына к себе. – Давай расскажем миссис Харсон и мистеру Джемосу. – И даже этому дураку Шэддоу? – Слова едва различить, блузка пропитывается детскими слезами, но Эмили не одёргивает пренебрежительно плечо, а продолжает шептать: «И даже ему, всем им покажем, да?» Арнольд громко вдыхает материнские духи, начинает успокаиваться, и когда выпрямляется, то с гордой улыбкой и покрасневшими слезящимися глазами вытягивает впереди себя набор для вязания. – Без ругательств, – шепчет Эдвард, но шутка ли, пробовать шептать, когда даже тихий голос подобен летней буре. – Миссис Харсон, глядите, я смогу теперь Люси маленькие носочки связать! Вы мне только потом скажите размер, а я уж постараюсь. – Она ещё не родилась, милый. – Мягко улыбается Эмили, расслабленная, удобно устраивающаяся на полу. И так смотрит на него, не оставляя никаких сомнений, насколько сильно гордится им. – Я и вам, мистер Джемос, шарф свяжу. – И тут же торопится восторженно добавить. – И вашему близкому другу Питеру тоже, он же свой вам отдал, я видел! А мой шарф вы там сможете по очереди носить! «Эдвард» – одними губами говорит Эмили, неторопливо качая головой. Что ж. хорошо, в этот день Эдвард будет терпимее. «А ты Шэддоу, маленький говнюк, только попробуй засмеяться, я эту спицу тебе в зад тогда засуну» – вероятно, именно так думает Арнольд, поскольку Макс Шэддоу – лучший враг номер один, но вслух говорит следующее: – Смейся-смейся, спицы ведь у меня, Шэдди. – Это обращение Макса просто бесит. – Спасибо. – Ари выглядит уставшим, но довольным. Он бережно опускает набор, и, глядя поверх камеры более серьёзным тоном продолжает: – Я люблю тебя, пап. – Ох, милый, – шепчет Эмили, а Эдвард, подойдя ближе, треплет его волосы. – С днём рождения. – Запись, терпеливо дождавшись этих слов, затухает». Время быстротечно, под влиянием многих событий люди способны измениться, но на удивление, спроси бы кто-либо у жителей деревни, а был ли Эдвард добрее, никто бы не ответил положительно. «Такие как он, вечно ходят в одиночку. – Питер, низкорослый пьяница, охотно ответил бы спросившему, а за угощение припомнил бы пару интересных историй. – Вообще, я не знаю, откуда он припёрся в нашу поросшую мхом дыру. Эдвард не из болтливых, но охотник он и правда не промах. Не то чтобы волки задирают скот, или там гризли развелось, но он не пропустил ни одного сезона для волчьего отстрела, представляешь? Даже моя Марта, баба понимающая, и то, видя Эдварда крестится. Этот не пожалеет и волчат. Я как-то с ним ходил аж до реки Падморс. То есть, я хочу сказать, что прошли мы в лес достаточно глубоко, чтобы перестать слышать лишние звуки. И, – суеверный народ, живший в подобных поселениях, не имел ничего против, чтобы посвятить заблудшую душу в одну общую тайну, – набрели мы на мамашу с выводком. Крохотные, вот с мою ладонь. – Ладонь у Питера и впрямь огромная. – Я говорил ему тогда, что волчат, если отловить, так можно заезжим цыганам отдать – они приезжают по осени, ну и весной изредка. Из мамашки вообще можно и такой маленький ковёр сделать, у кровати постелить, и то можно. А он всех положил. Молча. Промеж глаз мамаше засадил, ровно посередине. И сплюнул потом, после всего этого, будто проклял. Может, и в самом деле, проклял». Сыновья здешних охотников возрастом от тринадцати до двадцати Эдварда уважали. Он был хмур, немногословен и всегда ходил к Катарине за молоком и маслом. Над вдовой пробовали потешаться, спрашивали даже, не собирается ли она особняком зажить с Эдвардом, однако стоило последнему попасть на такую вспышку юмора и остроумия, что он быстро разъяснил находившимся неподалёку жителям, что шутить так не стоит – он, хромой и злой, вскинул ружьё. Замолчали все. Эдвард действительно жил на окраине. Слева – лес, справа – люди. Его дом был добротно построен бывшим хозяином, и Эдвард, разумеется, за домом следил. Два этажа, подвал в доме, в который можно было зайти и снаружи, колодец, сарай для инструментов. К слову, была когда-то конюшня, руками Эдварда ставшей разделочной бойней для домашнего скота. Это требовало лишних сотен и согласованности с охотником. Он редко, когда отказывал, и то по причине здоровья. Да, мужчина был немолод, да в годах ли дело? Он хромал. Факт, известный всем, тем не менее, слухов породил немало. Как всё было, наверняка, знала Катарина, и внимательному глазу стала бы понятна суть их связи, но народу лишь бы хлеба и зрелищ, поэтому довольных улыбок женщины на каждого убитого серого существа никто не замечал. Волков Эдвард воистину ненавидел, и, наслаждаясь каждым убитым, он терпеливо ждал своей смерти, чтобы с таким же пустым равнодушием взглянуть на Творца, в которого больше не веровал, с каким смотрел на подрагивавшие в агонии лапы. Бесформенные тени мёртвых волков преследовали его в кошмарных снах, и изредка он слышал многоголосое, человеческое, и оттого жуткое: «Убийца». Просыпаясь, Эдвард обнаруживал одеяло на полу, а после самых жутких ночей мог закричать от вида крови на ноге. Всё это, конечно же, мерещилось ему, не до конца вернувшемуся на безопасную территорию жёсткой постели. Распорядок Эдварда был таковым: сначала он выполнял физические нагрузки, какие были ему не запрещены, обливался холодной водой и, соответственно, умывался. Вставал он по-разному, но, неизменно, раньше мужского населения деревни. Затем он завтракал, преимущественно, яичницей, одевался и уходил до самого вечера. Бродил он и по окрестностям, выполняя обещания помочь чем-то, и охотился, и просто уходил в ближайшие подлески натаскивать бездомную суку на охоту. Говорил всем, что собака не нужна, но в свободные дни уделял ей время, подкармливал мясом и разрешал пережидать в сарае в плохие дни. Сначала это были только дождливые непогоды, чуть погодя добавились и зимние морозы, – затем мужчина утеплил сарай, постелил детское никому не нужное одеяло на пол, раздобыл где-то миску для воды и перестал закрывать совсем дверь. Почти каждый вечер Эдвард заходил к Катарине: она могла поделиться не только молочными продуктами, но и чем-то домашним. Находился он там, по меркам деревенского населения, неприлично долго, но никто не пытался напрямую разузнать, что между двумя. Так и сошлись, что Эдварду Катарина небезразлична, но заводить семью он не спешит из-за следов прошлого, продолжавшихся тянуться за ним кровавой полосой. Пьяница Питер, конечно, ненадёжный рассказчик, ложные воспоминания никто у напившихся людей не исключал, однако информация, узнанная об Эдварде самая правдивая. И Питер не стал бы рассказывать всего, но, решив кто-нибудь спросить, а действительно ли он встречается с Катариной, то нерадостно бы ответил: – Побери его чёрт, никто не знает. Одно только точно, – он наклонился бы снова, готовый передать новый секрет, – у него был сын, ровесник моего Генри. Да однажды случилась беда: мы ночью от выстрела проснулись. Перепугались жутко, кинулись к дому Эдварда, может, помощь требуется – ходки ночные у зверей тогда случались, всем известно. Я ринулся к Биллу, успокой Господь его душу, славный малый. Мы взяли по ружью – своего я тогда не имел, а у Билла было несколько, ну мы и бежим. От воспоминаний о той ночи, казалось бы, у всех оставался шрам. У Питера он тоже был: – Та тварь была больше обычного серого волка. Крупнее. Мы думаем, что это просто самый сильный из выводка, раз превратился в такую сволочь огроменную. Эдвард, о Господи, лежал на земле и орал так, что даже не стыдно. Волчара-то в ногу вгрызся ему, а на крыльце за этим малой наблюдает. Мы сами в шоке, вскидываем ружья, Эдвард тоже, чтоб его. Волка-то мы убили, а пуля Эдварда… Первая мысль, поселившаяся в голове слушателя, заключалась бы в том, что Эдвард убил мальчика. Звучало бы несколько жестоко. – …свезло, он не попал в него, но было рядом. – Что ж, такой исход мог бы стать облегчением. – Уж не знаю, каким был он до этого отцом, но после того, как челюсти разжали, а силищи-то в нём было, в этой твари тёмной немерено! – мальчишка-то замкнулся. Всё шарахался от отца, боялся. Особенно, когда тот в руки ружьё брал. Я, по правде говоря, сторонник отцовских методов воспитания. Раз не понимает ­– треснуть можно, но Эдвард. Будто с катушек окончательно слетел. Он насильно заставлял его с собой на охоту ходить, один раз Генри видел, как он на глазах у сына лисёнку голову свернул. Школа местная здесь есть, неподалёку от Рочестера, так они оба туда ходили. Потом я не видел этого мальчонку. Уехал после выпуска, вроде. Мы спрашивали, что случилось, а Эдвард уж совсем одичал: он не разговаривал больше ни с кем, только по делу. «Бабу бы ему нормальную» – так думали мы, да он с Катариной связался, а свою где-то оставил, переехал-то только он и сын. Как бы жутко это ни звучало, Питер и не думал бы приукрашать. Это всё правда. И осенней ночью, убив крупного волка, сами того не зная, жители Панфильда сгубили ещё три человеческих жизни. Ближайшую церковь, находившуюся у леса, после нескольких дней с момента нападения животного, сожгли приезжие торчки, а пастора растерзали. Люди были суеверны – знак дурной, и как только Эдвард оправился от укуса, с того же времени он и объявил войну.