ирисы

дай мне тебя коснуться: душой души — о большем не прошу. дай этой нежности проснуться, смотри — я лишь тобой дышу!

      Чанбин знал, что ничем хорошим это не закончится.       Влюбленность в Хван Хёнджина, по определению, была опасной штукой. Только Со понял это слишком поздно. В груди уже было тесно и адски хотелось кашлять.       Удушье когтистой лапой сжимало горло, воздуха катастрофически не хватало. Перед глазами плыли черные круги, а ладонь все сильнее зажимала рот. Закрыв глаза, Чанбин игнорировал кровавые струйки, текущие сквозь пальцы. Он двигал челюстью, перемалывая свои цветочные чувства, пока от металлического привкуса не затошнило.       О белый мрамор разбилась первая рубиновая капля. Вслед за ней непрерывным потоком хлынули чувства. Ослабевшие пальцы скользили по гладкому краю раковины, цепляя влажные лепестки. Чанбин чувствовал в своих легких корни. Они разрывали альвеолы, прорастали в бронхи, опутывали вены и уже пробили диафрагму. Со едва ли мог вдохнуть. Он открыл глаза и захрипел.       Его накрывало холодной волной отчаяния. Оно изо всех сил било по оголенным нервам, терзало, скручивало в узел органы. Дрожащими пальцами Чанбин надавливал на солнечное сплетение в попытках остановить рвущийся наружу поток цветов. Белый шум в голове заглушал мысли, которые так и царапали подкорку.       Слабеющие с каждой секундой руки едва ли могли удержать вес его тела, но Чанбин отчаянно цеплялся за холодный камень. Ощущение чего-то неминуемого застревало между ребер, путалось в нежных корнях ирисов. Чанбину было страшно. Холод обнимал его дрожащие плечи, скользил по влажной коже, снижая градус лихорадки. В груди было так жарко, что хотелось утопиться в ледяных водах Арктики.       Только один вдох. Еще один. Нужно немного потерпеть. Разве он много просил у Вселенной? У этой иронично насмехающейся над ним суки.       Чанбин разбивался. Хрустальными осколками осыпался на пол. Осознание надвигающейся катастрофы мурашками целовало кожу. Он все свои силы тратил на то, чтобы прямо сейчас не обрушиться стеклянной крошкой. На игнорирование мыслей не осталось ничего. Они, словно пауки, шуршали в черепе, плели смертоносную паутину, опутывали, сковывали.       Истерика подкатывала слезами, клокотала в горле, болела в сломанных ногтях. Чанбин знал, что бьётся в агонии. Он асфодель — нежный хрупкий цветок в ласковых руках Персефоны.       Окровавленные пальцы противно скрипели по поверхности раковины в попытках удержаться на ногах. Чанбин мысленно посылал на хуй рок, карму, Вселенную и судьбу.       Новой обжигающей волной захватила лихорадка. Острая боль у солнечного сплетения подсказывала, что корни прорастали глубже. Чанбил сопел, в уголках рта собиралась кровавая пена. Непослушные пальцы царапали горло, раздирали тонкую кожу в надежде добраться до раскидистых бутонов, застрявших в глотке. Пустой желудок выворачивало, а сраные лепестки все падали и падали.       Из него сыпались синие ирисы.       За спиной скрипнула дверь. Хёнджин только переступил порог, а воздух уже наполнился запахом цитрусов. У Со едва хватило сил, чтобы обернуться. Высокий, красивый, словно божество, Хван смотрел своими чернющими глазами прямо в самую глубину души. Он — штиль. Тихая гавань. Сама непоколебимость.       Оглушающую тишину комнаты разрезал щелчок. Хван высыпал горсть разноцветных таблеток из коробки и, кусая губы, перекатывал их на ладони. Запрокинув голову, он закинул в рот все разом и проглотил, поморщившись от дискомфорта.       В холодном свете лампочек Хёнджин был похож на мраморную скульптуру. Выплевывая синие лепестки, Чанбин смотрел в глаза напротив и не видел в них ровным счётом ничего. Лицо без единой эмоции, обветренные губы и такая теплая кожа. Хван ловил пальцами бутоны, размазывал по своей одежде чужую кровь и моргал.       Пока Чанбин захлебывался своей любовью, Хёнджин закидывался таблетками, чтобы почувствовать хоть что-то.       Чанбин хотел бы дарить Хёнджину розы на изящных длинных стеблях, мелкие веселые ромашки, фиалки в горшках. А по итогу Хван получал лишь окровавленные ирисы. Вот так ирония.       Хёнджин осторожно коснулся ладонью чужой щеки.       — Прости, хён.       Тихий голос вызвал новый приступ кашля. Острые колени Чанбина гулко ударились о плитку. Вместе с цветами из горла вырывалось противное бульканье. Кровь уже шла носом, не находя другого выхода. В висках отчаянно стучало, чужой шепот едва ли достигал ушей. В голове — вата, в сердце — бурлящая любовь.       Сгорбленный, с лопатками-крыльями, дрожащий, выхаркивающий к ногам Хёнджина цветы, он сожалел лишь о том, что из-за треклятых бутонов не мог сказать о том, как его Джинни прекрасен.       Чанбину говорили, чтобы он не связывался с Хёнджином. Его любить нельзя. Его любить опасно.       Вырежи их. Вместе с цветами вырви свои чувства с корнем.       Но Чанбин отказывался. Он бы никогда не предал свою любовь. В серости будней холодный Хёнджин был его спасением. Обжигаясь о жар его кожи, Со чувствовал себя живым. Утопая в горечи шоколадных глаз, Чанбин был счастлив.       Хван снова шептал что-то, поддерживая сотрясающееся от приступа тело, но Чанбин уже не слышал. Он вылавливал лишь движения обветренных губ и нездоровую бледность.       Кашляя цветами, Чанбин улыбался. Из миллиарда людей Со влюбился в того, кто никогда не ответит. Никогда не посмотрит с нежностью, не рассмеется над шуткой и не заплачет. Но сейчас Хван гладил выступающие позвонки, взмокшую шею Чанбина, пальцами перебирал отросшие волосы на затылке. Он был рядом.       Хрипы становились все тише. Свет с каждой секундой тускнел, оставляя только лицо Хёнджина в виньетке. Чанбин поднял руку, но она, слабая, костяшками ударилась о пол. Хван все с тем же острым безразличием в глазах поднял хрупкую ладонь, очертил пальцем синие вены и коснулся их губами. Вместе со вздохом по телу Чанбина разлилось тепло. Так вот каково это…       — Джинни, — осипший, едва похожий на человеческий, собственный голос заставил Чанбина вздрогнуть, — скажи…       — Хён, — младший едва ли изменился в лице, — я не могу. Не хочу тебе врать.       Чанбин улыбнулся. Он пошарил рукой вокруг и осторожно, словно драгоценность, поднял синий бутон. С первой попытки он только мазнул широким лепестком по скуле Хёнджина. Почти взревев от своей беспомощности, Со снова подался вперед. На этот раз цветок уверенно держался в черных волосах. Хёнджину идет синий. Ему этот цвет нравится.       Пожалуйста, позволь м н е хоть на секунду понравиться тебе.       Господи, как же это больно.       Со все смотрел и смотрел на Хёнджина. Запоминал. Изучал.       Мир вокруг окончательно перестал звучать. Чанбину чудилось, будто он качается на волнах ляпис-лазури. Так хочется спать.       Лепестки прилипшие к нёбу, душили. Кровь картиной Поллока разлилась по хлопку футболки. Кончики пальцев немели. В спину дышали адские псы.       Я делаю последний вдох, смотря в твои прекрасные глаза.