недопустимый

Чонин худой. Худой невероятно, что аж страшно становится. Сутками не ест, не считая приемы пищи чем-то сакрально необходимым. Чонин улыбается натянуто, изображая счастье перед всеми, но глаза его каждый раз выдают какую-то вселенскую печаль о чем-то запредельно далеком и никому другому недоступном. У Чонина скулы острые очень. Когда тот в телефон залипает безотрывно, это виднеется сильнее всего. О все его тело, сдается, порезаться легко можно. Чонин улыбается широко, но под глазами синяки с каждым днем все больше его цвет волос напоминают — то ли в темно-синий оттенок отливают, то ли в фиолетовый переходят. Чонин вес сбрасывает запредельно быстро, ставя под угрозу свое здоровье безбожно, но вид делает, что все в порядке и помощь не нужна ему от слова абсолютно. Вновь улыбается, кланяется Чану чуть ли не в пол уже, благодаря за столь усердную заботу, а затем тенью у себя в квартире закрывается, прося не беспокоить лишний раз без надобности. Чонин влюблен безответно. Чонину тяжело каждый день человеку этому в глаза смотреть и видеть лишь насмешки. Чонину кусок в горло не лезет просто от той мысли, что его всем нутром ненавидят за факт его существования, да что и рядом «ошивается», мешая всем и вся. Чонин гаснет с каждым днём, закрывается ото всех, даже от Хёнджина, с кем всегда душа в душу общался, делясь накопившимися трудностями за все время. Чонин замолкает и замыкается от всего мира, в свое сердце больше не впуская никого. Чонин не ест, потому что желания жить больше нет, как и сил, чтобы с кровати подняться, собственно, тоже. Чонин в обморок падает прямо на паре перед преподом однажды, ни грамма еды себе в рот не положив с неделю где-то. Чонин просыпается в больнице, рядом с ним Хёнджин сидит перепуганный до смерти, а Ян считает, что ему даже на смерть уже как-то все равно. Чонин пропускает пары, не желая даже близко пересекаться с тем самым. Чонин опять не ест. Чонин не спит, потому что потолок интереснее намного, чем попытки ложные мозга снова его заставить мечтать о несбыточном. Чонин считает себя толстым и перед камерой телефона крутится, разглядывая бедра и живот, рельеф которого ещё месяц назад так отчётливо выделялся на белоснежной коже. От пресса не осталось и следа, тазобедренные косточки выпирают неестественно сильно, руки исхудали, лицо в том числе. Глаза опухшие, кажется, каждое утро, и непонятно, то ли от слез, то ли от недосыпа тотального. Чонин отпустить не может, сердце его не желает объект воздыхания отпускать совершенно, свято надеясь на счастливый финал заведомо несчастливой истории. Ким Сынмин. Черт бы побрал его ляпнуть такую херню. Сынмин смеётся язвительно, подкалывая остро каждого, кто попадется на глаза. И Ян не становится исключением из его правила, а потому и он ушат говна в свой адрес получает, просто пролетая мимо той компании парней, в которой Ким считается лидером. — Какой же ты жирный, боже, — парень какой-то нарочно бросил фразу колкую в его сторону, заставляя дернуться в отвращении и злости, а затем под смех толпы рвануть в свою однушку съёмную и зеркала разбить в ней, сбивая и кулаки следом в кровищу. Чонин не слышал, что сказал это не Сынмин Чонин слишком ранимый. Руки заживали долго. У Чонина шрамы до сих пор красуются белыми полосами на костяшках, а он их только потирает досадно, в очередной раз клубком свернувшись на полу холодном. В голове шумно слишком. Непонятно, что делать и как отпустить неприязнь, с головой в которую опустился после обидных слов о своей никчёмности от Сынмина. Чонин устал морально, устал физически и совершенно не вывозит эту жизнь с ее плот твистами. Чонин плетется в универ, досадно признавая все свои проебы и тот факт, что в списках на отчисление едва ли не на первом месте. Сынмин на коленях стоит перед ним, в аудитории наедине оставшись, слезно умоляя простить за сказанное раньше. Чонин смотрит стеклянно и отчуждённо, совершенно слова в кучу от старшего не собирая. Тот будто просто шевелит губами, но слов разобрать невозможно, как будто бы Ян свой родной язык забыл напрочь. Сынмин плачет, прося не губить себя, потому что смотреть очень больно, потому что не хотел, чтобы так обернулось всё, потому что себе признаться боялся, не то что Чонину, о том, как тот дорог и как сейчас сердце хрупкое разрывается на части, наблюдая полумертвое тело, что существование свое волочит день за днём кое-как. У Чонина голова идёт кругом и в глазах будто звёзды, ноги подкашиваются резко, а с лёгких как будто бы весь кислород откачали. Сынмин ловит его, быстро на руки поднимая, и спешно летит домой к себе, потому что адрес Чонина узнать так и не удосужился. Сынмин от младшего ни на секунду не отходит вплоть до момента, как тот через силу глаза размыкает, пытаясь сообразить, где находится. Сынмин вновь умоляет простить его, лбом уткнувшись тому куда-то в ладонь, а затем ощущает, как пальцы чужие небрежно по волосам его проводят, будто пытаясь успокоить. Чонин обессилен и слушает все, что ему говорят, пытаясь уловить каждое слово, чтобы суть разговора не потерять ненароком. Чонин глаза прикрывает, задумавшись глубоко, решая, прощать или нет. И прощает. Сынмин облегченно вздыхает тут же, всё лбом потираясь о бледную ладошку, а затем, глаза прикрыв, начинает целовать. Он выцеловывает каждую фалангу пальцев на руках, оставляет медленные поцелуи на тыльной стороне ладони, целует запястье, обхватывая его мягко. Целует предплечье, а у Чонина мурашки. Чонин не понимает. Сынмин целует целует целует без остановки. Целует плечо, целует другое. Медленно и тягуче, и шепчет неразборчивое что-то, что услышать трудно, а понять — невозможно совсем. Сынмин в висок целует, прижимая тело к себе ближе, чтобы хоть немного, но почувствовать его тепло, потому что страшно. Потерять страшно. Мажет по скуле и шее вниз и каждый сантиметр будто выцеловывать пытается, и теперь становится понятно каждое слово, что он произносит после каждого касания губами. «Чудесный». «Красивый». «Волшебный». «Восхитительный». «Невероятный». «Драгоценный». «Любимый». Сынмин целует ключицы, задирает футболку большую вверх и с сожалением осматривает тело под собой. Худой и бледный, словно смерть сама. Сынмин губами влажно вниз ведёт, целуя соски нежно, пальцами по ребрам проходя, будто на хрупкой арфе струны перебирая. И в самом деле стоны сверху походили на мелодию, что издавал этот чудесный инструмент под умелыми пальцами Кима. Чонин дышит тяжело и загнанно, хочет опустить футболку, потому что выглядит ужасно, руками дёргает, вырывается, но старший перехватывает их быстрее, по краям дивана зажав своими. Взгляд поднимает с мольбой о доверии и дальше поцелуями спускается к пупку и выдыхая горячо тому куда-то в лобок. Сынмин каждый миллиметр тела целует, трепетно и осторожно, будто парень под ним от давления сильного вот вот и рассыпется. Чонин плачет, считая себя некрасивым, и шепотом просит остановиться, и Сынмин повинуется, отползает, не трогая больше, чтобы не сделать хуже. Боится упустить и без того последние крупицы доверия младшего. Все это может подождать всегда. Чонин руками лицо закрывает, переворачивается на бок, носом утыкаясь в подушку, и рыдать начинает, потому что уже не может больше столько держать все в себе. Сынмин гладит по волосам синим, наблюдая как те под светом желтоватой лампы переливаются. Волосы у Чонина мягкие, несмотря ни на что, в контрасте с ними кожа невероятно сухая и болезненная. Как и он сам впрочем. Сынмин учит Чонина снова питаться. На ложку с горячим супом заботливо дует и тому отправляет в рот, проследив, чтобы все проглотил. Учит есть каши и пить овсяное молоко, чтобы желудок работал. Сынмин носится с ним будто курица-наседка, не упуская возможности извиниться за все то, что заставил прочувствовать. Сынмин ходит с ним по врачам, покупает таблетки, оставляет жить у себя и сам перевозит все его вещи со съемной квартиры. Чонину становится лучше физически, но душевная рана затягиваться не желает как будто, все еще ожидая подвоха. Все ещё думая о том, что происходящее лишь шутка и попытка на чужих проблемах отыграться сполна. Чонин хоть и простил, хоть и не верит больше, но любить Сынмина продолжает, ластясь под поглаживания и теплые объятия. Чонину становится лучше. Его тело снова принимает былой вид, кожа не такая и бледная уже, синяки под глазами тоже сошли практически. Сынмин извиняется. Снова и снова, понимает, что виноват запредельно, понимает, что чуть не угробил чужое сердце окончательно. Сынмин снова просит простить, а Чонин снова прощает.