пора возвращаться домой ; оксигнойный

      Дела, к великому счастью Мирона, удается сделать точно в срок. Оставалось некоторое время, которое Федоров как раз планировал потратить на дорогу к Славе.       Осень уже постепенно переходила в зиму и погода была соответствующая. Легкий морозец пробирался даже под куртку, а мокрый снег лишь добавлял желания оказаться в тепле. Федоров уже потерялся в исполнителях, которые играли в его наушниках, потому что думал совсем о другом. Думал о том, что сидело в его голове последние несколько месяцев. Трудно было представить, что сегодня это наконец разрешится. И исход зависит как и от него самого, так и от Карелина.       С таксистом прощается, кратко ему улыбается и, накинув на голову капюшон толстовки, из машины выходит. Сразу спешит к подъезду, ибо погода, кажется, только ухудшаться начинала.       Около двери замирает. Некоторое время стоит, а после, судорожно выдыхая, все-таки нажимает на кнопку дверного звонка.       Слава к этому моменту заканчивает с обещанным компотом и, прикрыв крышку кастрюли, оборачивается на звонок в коридоре. Мирон как всегда вовремя, опоздания этот человек никогда себе не позволял. Мысленно Карелин удивляется тому, что за прошедшее время почти ничего не поменялось. Он даже забывает про этот идиотский фартучек и выходит в коридор прям так. — Привет, — дверь открывает широко, даже не посмотрев в глазок. На губах сама собой улыбка появляется, глупая, искренняя, такой не подделать, как ни старайся, и кивает на приготовленные заранее тапочки. Тянет руку к Мирону, чтобы кожанку у того забрать, — не успел замёрзнуть? — Да нет, потратился и приехал на такси. Погода вообще никакого доверия не вызывает, — Федоров улыбку свою, точно такую же искреннюю и дурацкую, как и у Славы, осознает не сразу. Протягивает тому куртку, прикрывает дверь квартиры и только когда склоняется, дабы обувь снять, это осознание наконец до него доходит.       Тепло. Не только потому, что он в квартире оказался, но и потому, что вдруг осознал, что наконец оказался дома ...Федоров натягивает тапки и переводит взгляд на Славу. — А вот запах ватрушек и компота только его и вызывает, — улыбку не прячет — знает, что не сможет. За масками сейчас не скрыться. Карелин, кажется, единственным человеком был, который просто своим присутствием блокировал эту попытку Федорова спрятаться. И Мирона этот факт будет удивлять всегда.       Уже на кухне, куда Мирон приходит после того, как помыл руки, мужчина откладывает телефон на стол, зная заранее, что о нем в ближайшее время и не вспомнит. Садится, выдыхает расслабленно и, все еще улыбаясь, взгляд на Славу переводит. — Выглядишь прекрасно, к слову. Зарос, правда, но это дело привычное. Слава же, как только Мирон уходит в ванную, соображает, что на нём все ещё дурацкий фартук. Матерится про себя, стаскивает его и на дверь на крючок вешает, с глаз долой. — Ты только посмотри на них, ещё паром дышат, — Слава с явной гордостью снимает полотенце с тарелки, на которой возвышается горка ватрушек. Ароматная, с золотистыми бочками, как с картинки. Ставит ее двумя руками на стол перед дорогим гостем, к полуторалитровому кувшину с компотом. От комплимента чувствует, что щеки краснеют, усмехается неловко, рядом садясь. — Да брось, разве что немного похудел, но это мелочи. Давай, — он разливает компот по кружкам, большим и уютным, которые они когда-то выбирали вместе на Вайлдберриз. Одна уже разбилась, но три других все ещё жили в его доме. — За возвращение короля домой? — За возвращение короля домой, — говорит, улыбаясь все еще, а после, взяв кружку в руки, чокается ей с чужой кружкой и, отпив маленький глоток, аккуратно берет еще несколько горячую ватрушку в руку, откусывая первый кусок. — К другому королю, видимо, потому что ватрушки просто божественные, — на лице Федорова, в целом, прочитать сейчас можно все. Давно забытый, определенный вкус ватрушек, которые готовит именно Слава, становится очередным доказательством того, что Мирон дома. Они были правда вкусные.       Кружки, из которых они сейчас пили компот, они выбирали вместе и, кажется, даже они могли принести Мирону кучу приятных воспоминаний. Заказ потом вместе забирать ходили довольные и счастливые. Слава наблюдает за тем, как Мирон пробует ватрушку, едва не с благоговением. Ему нравится, это точно, значит, все получилось хорошо. Он и сам откусывает от своего творения, и тоже блаженно прикрывает глаза, чувствуя, как творог тает на языке. Ватрушки и правда отличные, но самое главное, что он готовил их для Мирона. — Я с твоего ухода их не готовил ни разу, — признается тихо, — они слишком о тебе напоминали. И сразу хотелось тебе написать. Он улыбается неловко, поднимая глаза на Федорова. Такого родного, близкого, вросшего в подкормку настолько, что не отделить теперь. — Ты ни капли не изменился, ты знаешь? Такой же красивый. — Я порывался тебе написать столько раз, что уже сбился со счета, знаешь, — Фёдоров хмыкает кратко, а после делает очередной глоток компота, запивая им ватрушки кусок. — Мыслей много было. Они как и появились в тот момент, как я уехал, так и прогрессировали по сей день. В такие дебри заводил себя, хотя понимал, что лучшим исходом для нас обоих станет простой разговор.       Он говорит всё это, просто не имея возможности отвести взгляд от чужих глаз. В такие моменты забывалось абсолютно всё. И все дела, которые забрали у него сил достаточно, и всё остальное, что случалось до этого. Фёдоров в очередной раз удивляется, как положительно на него действует Карелин. — Красивый? Да брось, я два дня не спал, — усмехается, а улыбка шире становится, что, собственно, есть прямое доказательство тому, что Мирону приятно. А как иначе может быть? Правильно, никак.       Исповедь Мирона кажется настоящим откровением. Его все ещё любят, его всё ещё хотят рядом, и это вообще единственное в мире, что имеет значение. Внутри поднимается буря, такая, что дышать тяжело, а в глазах темнеет. Не помня себя и не отдавая себе отчёта в том, что он делает, Слава стул к Мирону ближе двигает, ещё ближе, пока не получается обнять, протянув руки. Кажется, что сердце сейчас разорвется, точно разорвется вместе с лёгкими, в которых слишком мало воздуха. — Самый красивый, — подтверждает он свои слова шепотом. — Я ждал тебя каждый день, все думал, что ты придёшь неожиданно, просто увидев свет в окне, ждал, что напишешь, услышав обо мне очередную нелепую новость. Я так ждал тебя, ты не представляешь.       Мирон носом тыкается в чужую шею, выдыхая сначала, а после вдыхая. Аромат дома, чужого парфюма и вишни — отличное сочетание, которое сейчас успокаивает лучше алкоголя, травки и остального. Он даже замирает, боясь сделать движение лишнее, а после все-таки расслабляется. Впервые за последнее время позволяет себе это сделать. — Я же могу сказать, что учусь у лучших, то есть у тебя? Или это уже совсем будет сопливо-романтично, — тихо усмехается, а после рукой, на пробу будто, зарывается в чужие пряди отросших волос. — Оба мы с тобой дураки, конечно. Всё можно было решить намного раньше. Но, как говорится, лучше поздно, чем никогда. Я рад, что мы сейчас здесь, я уверен, что дальше всё будет определённо лучше.       Славе хорошо. Просто хорошо, потому что он тоже, наконец, д о м а. Только так, рядом с Мироном, он чувствует домашнее тепло, уют, безусловное принятие, которого не ощущал уже долгое время. Он влюблен давно и крепко-крепко, он может отдавать свои чувства, получая взамен столько же. — Почему ты не позвонил мне? — вопрос с горечью, чуть надломленный. Раньше у него был свой ответ на него, грубый и болезненный, от которого внутри все сжималось. Но теперь очевидно, что все его версии несостоятельны, если Федоров позволяет все так же обнимать себя. — Почему ты не позвонил? — Я думаю, что меня останавливала боль. Я до конца ситуацию осознал не сразу, не думал даже, что слова могли быть сказаны в состоянии аффекта, — говорит, некоторое время перед этим выжидая паузу, задумываясь над вопросом. — Это всё смешалось в одну кучу, где, к сожалению, здравому смыслу места не было, — Фёдоров усмехается нервно, кратко, а после проводит носом по чужому плечу и выдыхает, ближе прижимаясь. — А тебя что останавливало? — спрашивает, чуть голову поворачивая, смотря на чужой профиль. — Прости за все, что я тогда сказал. Я не имел этого в виду, ни единого слова. Я только хотел… Я хотел, чтобы у меня перестало болеть, — надломленно признается он, сжимая чужую толстовку во взволнованных пальцах. Ему ужасно стыдно за сказанное в ссоре, но время назад не вернёшь, как и ужасных, болезненных слов, что он выпалил в родное лицо. — А потом я боялся, что ты никогда меня не простишь, да и… Разве я заслуживал прощения? Я засомневался в тебе, я тебя обидел, и ты не должен меня прощать. — Мы оба с тобой натворили дел. Я повёл себя не самым лучшим образом, подумав только после того, как сделал. А твоя реакция была вполне обоснованной. Это всё вышло в то, что мы имеем. Виноваты оба, — Федоров аккуратно начинает того по голове поглаживать, чувствуя, как тот нервно теребит его толстовку. Мужчина выдыхает, глаза на время прикрывая. — Я смог отпустить эту боль только недавно. И если мы хотим идти дальше вместе, то… Тебе нужно постараться отпустить, оставить этот груз в прошлом, — говорит, пропуская чужие пряди волос меж пальцев, а после вновь зарываясь и оглаживая кожу головы. — Почему ты тогда делал это? Я думал потом, и знаешь… Мне показалось тогда, что тебе со мной было плохо. Что это я недостаточно внимания уделял тебе, поэтому ты искал его у других, и находил. И, может быть, стоило просто смириться с этим, если я не смогу дать тебе то, в чем ты нуждаешься, — от пальцев на макушке по всему телу мурашки. Так его касаться мог только Мирон, только его прикосновения ощущались одновременно остро и успокаивающе. — Прости, что я не был лучшим партнёром для тебя. — Прости, что не ценил то, что у нас было и творил херню, — говорит то, что, кажется, вынашивал в себе последние несколько месяцев. И ведь до сих пор не понимал что именно сдвинулось у него в голове в тот вечер. — Ты был, есть и будешь лучшим. Проблема в том, что я не ценил. И за это я искренне извиняюсь сейчас, — Мирон улыбается слабо, а после, чуть приподнявшись, целует Карелина в висок, руки из волос не убирая, продолжая поглаживать. — Ничего, все позади. Забыли, и пусть это больше никогда не повторится, — Слава зажмуривается, словно загадывает желание на свечку в торте или под бой курантов, и ведёт головой, пока своим лбом в чужой не упирается. Кончиком носа потирается о чужой, улыбается дурно-свободно, дыша в родные губы, и чувствуя дыхание в ответ. — Я безумно, больше всего на свете хочу быть с тобой. Пожалуйста. – Я бы не находился сейчас здесь, если бы не желал того же, — Федоров смотрит в чужие глаза, улыбаясь слабо и легко. Будто груз, который все это время наглым образом находился на его плечах и тянул ко дну, все-таки решил спасть оттуда. — Я люблю тебя, — говорить такие слова прежде было страшно, все-таки осознавать цену сказанному мог не каждый. Сейчас же Мирон смотрит в чужие глаза, прекрасно понимая и осознавая, что и он, и человек напротив, слов этих определенно заслуживали.У Славы от признания в глазах темнеет. Их чувства были очевидны и без слов, и столько раз звучали в голове, едва не срываясь с языка, что не перечесть. — Я люблю тебя, — вторит он, а во рту так сухо, что язык прилипает к небу. Откуда только хватает воздуха повторить, когда в лёгких пожар. Слава сдается первым, слабо тянет за грудки толстовку зачем-то, будто ему не хватает близости, и целует чужие заверенные губы, жмурясь до цветных мушек перед глазами.