Опера́...

. Опера́… Часть первая. На вкус человека… Муж третий день лежал в засаде. Приходил поздно, питался наскоро, ложился отдыхать. Он уставал. И мне ничего не рассказывал. Наверное, у меня снова не было допуска … А я тошнилась… Ходила, как будто раздвигала плечами и корпусом воздух, приобретающий постепенно, а не вдруг, сначала упругость, затем вес. И тяжесть внутри всего тела, похожую на тяжесть старого, унылого асфальта. Сосиски на полках супермаркетов или на прилавках мини – базаров переставали быть привлекательными и розовыми. И невозможно было ни купить, ни съесть потом, и половины отваренной, пусть, самой свежей сосиски. Очередной случайный осмотр гинеколога, вдруг показал случайную беременность. В размере нескольких первоначальных недель. И раннего токсикоза… Мне дали подумать несколько минут. Затем пожилая медсестра спросила: - Рожать будешь? – Я медлила еще несколько секунд, стремилась устоять под весом нового и неожиданно меняющего всю жизнь сообщения. Затем ответила: - Буду … И получила направление на сохранение. В стационар … Лежала в больнице. Муж был в засадах, разработках, других делах. Не появлялся в больнице. Горел на работе. Был весь в делах, которые никак не относились ко мне... Впрочем, больница была от дома в двух шагах. Они, всем отделом, объяснял по телефону муж, затевали нечто новое, оперативное... Мне было тяжело и скучно. Не мне только одной... Вы никогда не замечали, как изменяется женщина, оказавшись пациенткой Гинекологии? Она вянет, как будто бы вместе с диагнозом получает заодно и приговор. Отбрасывает на время или навсегда всю свою искристость и манкую, притягательную женственность. В коридорах Гинекологии и Женской Консультации мы все были похожи на вялых морских полурастений - полуживотных, мистических существ: анемон... Передвигались неуверенно и осторожно и трогали обезвоженными руками – щупальцами подлокотники кресла. И никогда друг –друга не задевали руками. Все счастье прикосновений или крепких объятий оставалось в жизни другой. Во времени до беременности, до сложной беременности с угрозой выкидыша или токсикозом, до слов гинеколога о необходимости сохраняться вместе с беременностью, ее перетерпеть... Кроме одной счастливой дамы. Она рожала легко … Всегда легко. …Ее ждали дома муж и четверо общих детей. Дама была знакома с врачами Гинекологии. Входила в кабинет гинеколога, улыбаясь, а выходила смеясь. Была оживлена, смотрелась яркой розой на общем фоне унылых сохраняющихся и среди нас. Была громогласна и неуместна... Невыносимо подумать, что можно улыбаться [ ржать?], выползая из - под системы, после третьего литра глюкозы. Тошноты ушли, но от холодного раствора распухало тело, бил озноб и задыхалось, захлебывалось перебоями сердце. Вдруг понимала, что ошибалась в первоначальных расчетах. А думала я на ранних сроках о том, что у нас сегодня гинекология скверная. Беременной я почти девять месяцев еще проживу. И все это время смогу быть полезной своему первому, совсем еще маленькому ребенку. А в аборте, я думала тогда, они меня гарантированно угробят. Примерно так же, как год назад почти уже угробили в выкидыше. ...Кровотечение началось в шесть часов вечера. Примерно через час после осмотра гинеколога, в его гинекологическом кресле. Мы сохранялись. Я плакала и в шесть часов утра на следующий день. Страдая по изнутри теряемой, почти уже потерянной, несостоявшейся маленькой жизни. И по глупой женской мечте. Кровила, кровила, кровила… Прокладки намокали одна за другой. Я плакала и застирывала мылом густые липкие остатки. В стенах Больницы происходили: Планерка, завтрак, обход. Все проходило мимо меня. Затем позвали: - На стол… Нас чистят круче, чем картошку. - Понимала я сквозь Боль, Боль и Боль... И уходила понемногу, проваливалась в серую пустоту... - Вставайте, со стола, женщина, - доносился чей – то возглас над ухом. – Нет уж, - отвечаю голосу я. – Теперь я уже не встану. Теперь я помирать буду. – И слушать, слышать остатками уходящего сознания, как суетятся, начали торопиться, забегали вокруг меня врачи и фельдшера. Мне ставили укол, потом систему, хлопали по щекам, держали за ру́чку, беспокоились. Тревожным голосом над ухом звали по имени, торопили в жизнь возвращаться. И в этот момент, всей бригадой, изо всех сил любили меня. Врачебной бригаде гинекологов не нужна была нечаянная потеря пациентки на операционном столе. В тот раз я смогла вернуться из серого унылого безвременья собственного умирания. Но нового аборта, как понимала – не переживу … С трудом сейчас переживаю очередную систему с лечебной капельницей и глюкозой. Задумываюсь о Смысле Жизни Всех Беременных Женщин… Зачем – то в палату приходит уверенная дама, психолог. Чего же она цепляется к окружающим? Чего она хочет от меня? Зачем переходит ко мне? Присаживается рядом, ко мне на кровать? Ведь объяснила же психологу честно: - Все плохо, все скверно. Очень боюсь рожать … - Не договариваю, но вспоминаю, как в прошлый мой телефонный звонок, муж выругал на меня все свои обычные ругательные и остальные матерные слова. Они закончились. Все его слова... Я слушала. Последние пару минут, муж вместе с избытком чувств, плевался в телефонную трубку, пока не закончились все деньги на счете. Возможно, это села батарея его телефона … А стук, последний стук? Не выкинул ли он свой телефон под кровать? Психолог не понимает… Боюсь, что никто, кроме женщин так же, как я плохо переносящих гинекологию и роды не поймет, какое испытание, какие пытки болью готовят акушеры для рожениц. Как любят они терпеливых женщин, либо гинекологически бесчувственных, как насмехаются над теми, кто боится боли и их, пытающих или питающихся болями рожениц - женщин? Как называют многочасовое терзание болью – “физиологическим процессом”. И вдохновенно рассказывают о роженице, что сбежала из роддома, точнее от них. И спряталась в старом подвале, среди мусора и цементных глыб. Акущеры называли это состояние психиатрическими словами. И знали, что у женщин бывает “ предродовой психоз”. Или сдвиг… Я ничего не рассказывала Психологине. И что же она снова и так внимательно приближается с каверзными вопросами именно ко мне? И в наилучших традициях Оперативной работы, я, не прощаясь, обставила секретностью свой уход. Ушла через служебный выход, из больницы, в одном халате. Было лето. Купила по дороге сосисок. Сумела, не стошнившись ни разу, сварить их. И муж, и дочь, мне были рады. Я вновь обрела свое место в семье... - А вот это надо попробовать, - сказал Муж в лучших традициях мультфильма “Фильм, фильм, фильм''… Он выслушал меня и мои размышления. Он что - то для себя уже решил. Вернулась в больницу. Нашла анестезиолога. И говорила ему о своих страхах. – Ты ни о чем конкретном не говори, - меня инструктировал Муж. Я и не говорила ... И говорила только о том, как была измучена [ раздавлена?] первыми родами. – И сумму определенную не обещай. – Звучал внутри меня Голос Мужа. – Я повторяла следом:” Мы постараемся остаться полезными”... И неожиданно оказывалась понятой. Анестезиолог роддома, мужчина средних лет, смотрел почти отечески, во всяком случае добродушно. При разговоре о будущих деньгах, о сумме, что ему передадим, никаких неприличных страхов у меня не находил. И отзывал ретивого психолога с его заботами, психологическими картами, другими проверками. Теперь забудь о нем до родов, - приказывал мне Муж. - Я сам говорить с ним буду, когда срок придет. Мы шли на оперативную работу. Я помню, как уменьшалась куча песка, при обсуждении. За ней, за большой кучей песка, за грудой мусора, сидели всей опергруппой в засаде. То схемы на куче песка, на ней рисовали, то просто расшвыривали ногами, если оперативная ситуация не складывалась с оперативной обстановкой... В конце – концов мне разрешили взять ребенка и приказали идти есть мороженое в “Баскин Робинс''. Успели с дочерью дойти, успели взять чаю. За нами приехали. Чай оставался на столике. Нас загрузили в машину. Ребенок торопливо долизывал мороженое. Поехали почему – то домой. Сегодня что – то не срослось… А пузо росло … и выползало, вылезало на нос... Я помню, как паковали меня в микрофон для прослушивания. И помню, как шумно вздыхал ''Митрич'', упаковывая в “сбрую’’, прилаживая на заметно набрякшей, приподнявшейся и каждый день увеличивающейся груди, шнур от микрофона. Мы шли к судебным исполнителям. Отдел оперативного розыска погиб чуть позже, потому что стал расформирован. И я никогда уже не пойму, вздыхал он отчего, романтичный и увлеченный оперработой майор спецрозыска, солидный, средних лет мужчина... Мы шли работать по возможным взяткам среди судебных исполнителей. ...Почувствовать вдруг себя стрелой, по воле чужой, летящей точно к цели. Найти, долететь, уговорить, зацепиться, задеть… В тот день у нас все дело сорвалось, Боюсь, я не смогла быть убедительной. А ‘’Митрич’’, настоящий ‘’сыскарь’’, не мог остановиться. Искал, предлагал, перебирал варианты... ...А женщины кричат мелодично, затравленно, долго. Рожают, обычно, ночью. Нет сил слушать, нельзя не слышать. И некуда сбежать. Куда же мы с этой подводной лодки, с большим животом, сумеем выбежать из собственного тела? И остается только, сжимаясь, скатываясь в клубочек, спать дальше, умоляя и благодаря, кого –то, какого – то неизвестного и всемогушего. За то, что не сегодня. За то, что очередь на пытку болью, пока еще не твоя … Во́ды отошли ночью. ‘’Скорая’’ приехала. На общий конвейер по дороге к Боли меня повезла. Ребенок внутри ворошился медленно. Особых болей не было. Рядом лежала и умоляла ее спасти молодая плотная женщина. Стонала и просила пятнадцать минут, двадцать минут, полчаса, час... Сменялись и время от времени к ней подходили разные акушеры и медсестры. Выводили на разговор, посмеивались, высмеивали ее боли и страхи, шутили, веселились. Мы стали привычкой среди их повседневной нормальной жизни, так кстати переполненной чужими страданиями. Мой будущий ребенок был милосердие ко мне. Пока меня щадил. Я тоже лежала смирно, не убегала никуда. Привычно просчитала, еще раз проработала вариант незаметного отхода из палаты... Мимо скучающей медсестры. И, вниз по коридору. Стать незаметной и просочиться через неглавный вход. Затем, не стала ничего предпринимать. Без посторонней помощи я, может быть, не выживу. А он, мой будущий ребенок, не родится… - Тебе нужно взять направление в тот роддом, где работает этот анестезиолог, - звучал во мне голос мужа. - Да, мой муж, я взяла. - Как только он появится, свяжи его по телефону со мной. Остальное не твое дело. События приходили и уходили. Я сделала все, что было нужно. И не могла больше держаться за голос мужа в трубке сотового телефона, как за спасительную нить. И даже самой себе больше не принадлежала. Вместе с появлением того самого анестезиолога и после переговоров его и мужа, меня стали готовить к операции. Не знаю с которого времени своей жизни я разучилась любить людей. Не стала ни обижать их, ни ненавидеть. Просто поняла, что их дела – это навсегда не мои дела. И в жизни своей я - простой наблюдатель. Но отпросилась перед операцией в туалет. Мне нужно было еще раз, без посторонних лиц и глаз, хотя бы из окна посмотреть на мир и небо. Мне не хватило этого: пустого мира и постороннего неба, в котором, может быть, через какое – то время, не станет больше меня… Выходя из туалетной кабинки увидела другую женщину, почти девушку, очень молодую, тоже беременную, на последнем сроке беременности... Не ожидая этого от себя, попросила: - А можно, я Вас поцелую, в щечку? - И прикоснулась сухими губами к теплой щеке, потому что мне разрешили. С собой, на операцию Кесарева сечения, ни на что особенно не надеясь, я уносила единственное богатство, прикосновение к живому человеческому теплу, потому что без него, оказывается, выжить невозможно...