Кот, который гулял сам по себе

Говорят, у кошек длинная память. У Ли Минхо, как у представителя кошачьих в человеческом обличье, она еще лучше. Он помнит все. Каждый миг, каждый день. Тот самый день, когда он впервые увидел Хан Джисона в коридоре агентства, и это было далеко не самое восторженное впечатление, которое могло бы сложиться о человеке. Шумный. Неряха. Наглый. Эгоистичный. Плохо воспитанный. Навязчивый. Вспыльчивый. Раздражающий. Впрочем, Минхо придерживается правила не судить о человеке по первому впечатлению, и дает парнишке, проглядевшему из-за него все глаза, шанс; тем более, совсем скоро, тот может превратиться во вполне реального коллегу по группе. Добрый. Щедрый. Любознательный. Ласковый. Искренний. Наивный. Страстный. Чувствительный. Сомневающийся. Пугливый. Талантливый. Влюбленный. Горячий. Очень горячий. С каждым днем описательных прилагательных в голове Минхо набирается все больше, связных, рациональных мыслей все меньше, а стук сердца, учащающийся при одном только звуке имени "Хан Джисон", становится все громче. Очень скоро становится понятно, что еще одно прилагательное, то самое, которое неимоверно волнительно было бы просто вообразить, не то что озвучить, вертится на кончике языке Минхо сладкой шипучкой, грозя возглавить список эпитетов, связанных с Хан Джисоном. "Любимый". И тогда Ли по-настоящему пугается. Ведь кошки так сильно дорожат своей свободой, не позволяя посягать на нее даже самому ценному для них человеку. Ограничение – это плен, как и любовь. Секс хорош и прекрасен, пока не превращается в нечто большее. Скажем - в наполненный восторгом и обожанием взгляд совсем юного создания, вчерашнего подростка, который внемлит каждому твоему слову; греется под боком на дешевом диване гостиной, сонно размазывая слюни по домашней футболке; тихонько стонет под тобой в свой первый раз, а во все последующие отдается как в последний; протягивает на раскрытой ладони свое пышущее страстью сердце, жадное и искреннее. И тогда Ли отступает. Прячется, скрывается в своем маленьком, уютном воображаемом мире, где нет восторженно влюбленных детей, пугающих лаской поцелуев в незапертой гримерке. Кошки ведь никогда полностью не принадлежали к одомашненным человеком животным, так нужно ли тут что-либо менять? Дни становятся короче, связавшись в один пестрый клубок из тренировок и выступлений, а ночи, опутанные лентами усталости и тоски, длиннее. Кот умело вывернулся из объятий человека и скрылся в непроглядной мгле. Но Ли Минхо все же не только кот. Может оттого ему так тяжело дышать по ночам, когда за стенкой его комнаты слышится сдавленный плач в подушку, когда по утрам сердце сжимается при виде покрасневших глаз, а одногруппники молчат, окруженные тяжелой тишиной и сожалениями. - Это невыносимо, – пожалуй, лишь у Бан Чана хватает сил сказать о том, что душит их всех. Минхо пожимает плечами. Кот глядит на него из зеркал и, кажется, будто даже он им недоволен. Но человеческая гордыня оказывается сильнее; и вот бесконечные дни снова тянутся один за другим, сменяя собой рассветы и закаты, окутанные, поочередно, то тонким ароматом цветущий сливы, то тяжелым запахом опавших листьев. Когда последний клен в городском парке прощается с ушедшим теплом взмахом желто-алой ладони, человек заболевает. И в этот миг все становится неважно. Кроме одного. Джисона. Все – пыль. Домыслы и сплетни, острые зубки гордости, зеленые глаза ревности, и даже немыслимо высокие цены на мандарины с Чеджу, превратившиеся в драгоценность, благодаря плохому урожаю в этом году. Все неважно. Лишь бы Хани снова смеялся. Лишь бы тело его горело не от сжирающей сознание температуры, а от страсти, и ладошка утопала не в белых больничных простынях, а в руке Минхо. Все, что есть у Ли – это тонны сожалений, вдавливающие в землю, и необъятный простор чувств, которые он так и не научился толком выражать. - Улыбнись, хен, – шепчет Джисон, когда Минхо, борясь со слезами и злостью на самого себя, приникает губами к его ладони. – Ты так похудел за последние дни. Ли трясет головой. Эгоистичный? Неужели, он правда так думал о Джисоне когда-то? - Со мной все будет хорошо, если… - Если? - Если ты поправишься как можно скорее. Медсестры сказали, что ты совсем ничего не ешь. - Здесь ужасный суп, хен. Я даже толком не скажу, что это. Как будто тряпку в нем стирали. Почему так? Это же дорогая больница, да? - Очень. Безобразие какое... Я приготовлю тебе самый вкусный кимчитиге, когда ты вернешься в общежитие. Все как ты любишь, Хани, – голова Ли опущена так низко, что его лица совсем не видно, а глаза спрятаны за густой челкой. Да и хватило бы у него сейчас храбрости взглянуть Хану в лицо? В лицо, которое, как и прежде, освещено мягким светом любви. – Так что ты уж поспеши... Слова извинений застряли в горле, будто впившаяся рыбная кость, – мало что способно быстро разрешиться; но Джисон все понимает, слабо улыбаясь: - Ты останешься со мной? – и это означает не просьбу скоротать вечер в больничной палате, это не что иное, как негласное оглашение союза. Это принятие. Когда ты стал таким понимающим, Хани? Когда ты успел так повзрослеть? - Да. Да, я останусь. Я никуда не уйду. Даже если ты меня прогонишь, -–кивает Минхо. Он не может отвести глаз от Джисона, потихоньку набирающего щеками румянец, ослабевшего от последствий тяжелой болезни, но совершенно точно счастливого. - Я бы никогда не сделал этого, хен~а. - Может, ты еще захочешь. - Не-а, - трясет головой Хан. - У тебя ведь нет сегодня репетиций? - Нет. Но если бы и были… – Ли снова прижимает чужую ладонь к губам. - Посиди со мной, хен. Как ты всегда сидишь по ночам. Минхо вспыхивает. Выходит, его ночные визиты в палату Джисона, выкупленные у дежурных медсестричек за несколько новинок от косметического спонсора-бренда "Stray Kids", застукали, и Хан тогда совсем не спал. - Я сделаю даже лучше, – отвечает Ли, проскальзывая под больничное одеяло, насквозь пропитавшееся запахом медикаментов и одиночества, на что Джисон изумленно ахает: - Я такое раньше только в американских фильмах видел. - Это лучше любого фильма. - Точно… Говорят, у кошки девять жизней, и каждую из них Минхо готов обменять на улыбку Джисона. В конце концов, любому коту и его многочисленным душам нужен свой человек. Может быть, даже один и тот же. У Минхо ведь, в конце концов, вышло именно так. Он никогда об этом не жалел впоследствии, но иногда, в минуты дурного расположения духа или усталости, Ли, следуя голосу внутреннего зверя, выпускает острые коготки, угрожающие нанести саднящие раны, теряется в своей первобытной природе хищника, а позже приходит, ласкаясь, на всю ночь, - не беря на этот раз, но отдавая себя без остатка. Однако это больше не пугает его человека. Хан дает Минхо ровно столько свободы, столько тому требуется, исповедуя нехитрую истину "дальше положишь, поближе возьмешь"; ведь в случае с Ли это именно так. Джисону нечего больше бояться. Минхо всегда возвращается к нему, после молчаливых бесед с луной и долгих прогулок в одиночестве, растворяясь в своем возлюбленном до кончиков мягких ладоней, столь похожих на подушечки кошачьих лапок. "Даже самое маленькое из кошачьих – совершенство", сказал давным-давно великий гений Леонардо да Винчи. Что ж, Джисон понимает, о чем идет речь. Потому что у него есть свое.