Ночь меня ждёт...

      Как он правильно должен рассказать о произошедшем буквально пол часа назад Джеку? Какой комментарий он может дать по этому поводу? «Прости, мой лучший друг еще со времен колледжа, где я впервые ощутил свою тягу, а затем и любовь к твоей персоне, и уже долгое время скрываю чувства, ведь у тебя есть жена и дети, я совершенно случайно попал в аварию, из-за того что напился, ведь не могу контролировать себя в такие моменты, ты сам это прекрасно знаешь, в результате которой, так уж получилось, умерли твои дети» — так что ли?       «Но ты не беспокойся так об этом, Джек, так как у меня с собой в багажнике была лопата, — какое совпадение, правда? — так что я смог вырыть две могилки и похоронить Эдда и Молли. Я даже кресты сделал и поставил, вот так вот. Так что все хорошо, мой дорогой друг!» — вот подобным образом ему стоит отвечать на поступившие вопросы и претензии. Ах да, а еще, для воодушевления итак подавленного Уолтена, можно добавить: «Однако ты не грусти, мой дорогой друг! У тебя же еще есть твоя старшая дочурка — Софи! Она то точно так не умрет, ведь ты больше мне не доверяешь, после случившегося, и, соответственно, не дашь ей ездить со мной. Верно?»       Из-за подобных мыслей, что медленно но верно заполняли собой итак плохо соображающую голову Кранкена, накручивающего себя до степени самоненависти на высшем уровне, у него по щекам тонкими ручейками начали струится слезы, а истерика лишь усилилась. И ведь Феликс понимал, понимал и полностью осознавал, что же он сам и натворил, что сам же и виноват в своих проблемах с другом, а еще и законом, которых у него сейчас по горло.       А еще понимал, что Уолтен никогда не сможет простить его, в лучшем случае. В худшем сценарии же мужчина мог отправить его к праотцам на небеса. Да только вот путь в рай мужчине не светит от слова совсем, а лишь длинная и болезненная дорога в самую ледяную глубь ада, за свой дьявольский, в двух смыслах этого понятия, поступок.       Схватившись за волосы Кранкен всхлипнул, прикусывая губу и вцепившись в волосы сжал и дернул их до такой степени, что чуть не вырвал несколько клоков русых волос. Взор был затуманен слезами и кровью, что небольшим ручейком алой жидкости стекала с поврежденной брови на глаз, от чего ее приходилось часто стирать, от чего левый рукав пиджака превратился из насыщенно синего в какой то грязно красно-коричневый, а голубоглазый просто прикрыл глаз, позволяя струиться жидкости по доброй половине лица. От понимания ситуации, в которой Феликс оказался жить совсем не хотелось, ведь вина разъедала изнутри, словно она являлась кислотой, попавшей на открытый участок мяса, учитывая что он совсем недавно натворил.       Из-за того, что русоволосый перенервничал, то у него опять начались трястись конечности, а в голове медленно но верно начал зарождаться противный писк, с каждой секундой становясь все громче и сильнее давя на нервы, от чего, чуть взвыв как раненый волк, Феликс молил богов, или хоть кого нибудь, так как боги сегодня явно не на его стороне, ведь будь так то аварии бы не произошло, хотя тут можно ссылаться и на поговорку: «На бога надейся да сам не плошай», чтобы этот пренеприятный звук хотя бы стал потише, не надеясь на его прекращение, понимая что это произойдет не скоро. Хотя терпеть подобное сложно и короткое время, зато этот звук отвлекал голубоглазого от самозакапывания, чем он и занимался на данный момент даже не понимая и не осознавая этого.       Однако отвлечением это служило не долго, ведь когда мозг попривык подобное стало чуть легче терпеть, от чего самоугнетение и раскопки в себе продолжились с новой силой. Сейчас русоволосый хотел лишь одного — покончить с собой раньше, чем кто либо смог найти его тут, в таком состоянии в принципе. Он не хотел видеть людей, просто не хотел попасть в тюрьму за свои действия, ведь за убийство, пусть и непреднамеренное, а еще и вождение в нетрезвом виде, дают немаленький такой срок, вытерпеть который Кранкен не сможет.       А еще больше Феликс не хотел видеть разочарованное и злое лицо Джека, что сто процентов успел не раз возненавидеть некогда лучшего друга, и убитое горем лицо Розмари, что являлась матерью детей и не смогла бы пережить их смерть, так еще и двоих сразу, ведь матери всегда болезненно ощущают утрату смерти ребенка, и такой удар явно так просто не обойдется. Как минимум он выведет из колеи, вызывая меланхолию и зачатки депрессии, если не хуже — мысли о том, как можно покончить с собой. Ведь не может же без следа пройти все это, не отразившись на такой прекрасной семье как Уолтены и потере двух ее членов разом, причем самых молодых.       А пусть даже ладно, опустим этот момент, реакция родителей будет понятна и очень даже ожидаема, но тут появляется новое «но». Что они могут сказать Софи? Как Джек и Розмари будут объяснять произошедшее этой ночью дочери? Она же тоже очень сильно любила свою младшую сестренку и братика, а теперь выходит так, что вчера вечером они были рядом, веселились, болтали, наполняли детской аурой дом, а теперь их просто… нет…       «Так то так то, Софи, но уж вышла такая ситуация, что вчера человек которого ты знала, и что являлся самым близким другом семьи, дядя Феликс убил твоего брата и сестру» — вот в таком виде это надо преподносить? Нет, конечно, она уже не совсем маленький ребенок, подросток как никак, ей уже четырнадцать лет, но она все еще ребенок, как бы то ни было. У нее достаточно хрупкая, еще только формирующаяся психика, которую сломать может все что угодно, а тем более такое событие, что произошло этой ночью, не может не сказаться на ней, причем отнюдь и отнюдь не в положительном ключе.       Однако самокопание Кранкена в один момент прервал до жути знакомый голос, что он уже в голове, а точнее подсознании считал родным, раздающийся с соседского, правого кресла, что находилось рядом с водительским.       — Ну и что же ты можешь мне сказать, Феликс? — задал он вопрос с большим количеством разочарования и боли в голосе, с тонкими нотками гнева, а затем послышалась усмешка из его уст.       Повернув голову в сторону откуда издавался звук голубоглазый тут же потерял дар речи, причем далеко не в лучшем смысле данного слова, ведь то что он увидел поразило и испугало его до глубины души.       Рядом с ним сидел Джек Уолтен собственной персоны восседал на соседнем с Кранкеном месте, но вот только что… он выглядел как то… неправильно что ли? Не в плане внешнего вида, ну точнее в нем. Из Джека, которого он видел сейчас перед собой будто бы взяли и выкачали весь цвет, оставляя его в черно-белой палитре, будто бы он сошел с какой либо фотографии. И все это казалось Феликсу каким то неправильным и жутким.       У Джека, сидевшего справа от самого мужчины, была кожа оттенка серый шёлк, волосы цвета черного янтаря, перламутровый тёмно-серый смокинг, что как обычно идеально сидел на теле Джека. В целом сейчас он почти весь был словно окрашен в серую цветовую палитру. Однако это почти заключалось в «маленьком», совсем крошечном нюансе, что довольно сильно выделялся на общем фоне. Улыбка «этого» Джека, идеально белая, словно заранее выбеленная и в целом слишком яркая, неестественно яркая я бы сказала, на фоне всего остального тела и одежды Уолтена очень сильно выделялась и будто бы светилась, привлекая к себе внимание.       Но это была не единственная деталь, привлекающая к себе чрезмерное внимание итак дерганного русоволосого, что боялся лишний раз вдохнуть и выдохнуть, пораженный столь резким появлением своего старого друга. Следовательно из этого, улыбка была достаточно… давящей на нервы итак расшатанные произошедшим событием, нехило пугая и напрягая, так к ней добавлялась еще одна странность, если ее так можно было назвать. И этой странностью были глаза шатена, точнее теперь его следовало бы называть брюнетом из-за изменений… если это вообще был тот Джек, о котором думал Феликс. «Что же с ними не так?» — спросите вы, мои дорогие читатели, а я с душевной простотой присущей мне объясню это вам.       Цвет глаз мужчины, сидевшего рядом, с ним напоминал смесь бордо и алого, будто налитые кровью, распахнутые они глядели на Кранкена, изучая реакцию мужчины и будто смотря ему прямо в душу, замечая даже мельчайшее изменение в мимике и эмоциях Феликса, которого сейчас с головы до ног охватил первобытный страх, сковывающий движения и мешающий произнести хотя бы одно слово, чтобы банально было можно ответить «этому» Джеку, как в голове его окрестил сам создатель BSI.       И ведь не возможно было реагировать как то по другому, когда перед тобой сидело такое чудо в перьях. «Чудище, тогда уж, — поправил сам себя голубоглазый и взглотнул, — Хотя ЭТО больше напоминает какого то демона, что чудом смог выбраться из преисподней и проникнуть в наш мир сквозь какой нибудь портал или, например, червоточину, или, на крайний случай, трещину в земной коре, до самого ядра. Но я заслужил это, и глупо было бы отрицать подобное» — все продолжал и продолжал накручивать и угнетать сам себя голубоглазый, порастая слой за слоем самоненавистью.       В целом картина выглядела жутко и удручающе, создавая какое то неприятное ощущение в душе и противный осадок, который не мог просто так пропасть или испарится сам по себе. Но все не бывает просто, а в случае русоволосого на этом странности его компаньона, если так можно правильно выразиться, не заканчивались.       Всю вышеописанную картину дополняло несколько штрихов — кроваво красные ручейки вязкой, как показалось Феликсу, жидкости, что со стороны напоминала слизь темно-красного цвета или уже начавшую запекаться кровь, струились по лицу, скатываясь от глаз, в уголках которых они зарождались, по щекам и до подбородка, откуда капали на костюм или даже на обивку кресла, в котором восседал новоприбывший гость. Такая же жидкость стекала изо рта мужчины, но на удивление зубы чудом не пачкались в данной субстанции, а затем сливались в общей массой в один поток. Различия этой жидкости было лишь в ее цвете, так как из глаз она была более алой, а изо рта вытекала ближе к более темному ее оттенку.       В целом можно было сказать что внешний вид «этого» Джека Уолтена оставлял желать лучшего. При желании он мог бы соперничать с тем, как сейчас выглядел Феликс: побитый жизнью, измазанный землей, а точнее грязью, и кровью, своей, что сочилась из только начавший покрываться корочкой ран, но от напряжения снова открывшихся, и кровью ныне покойных Эдда и Молли, что при переносе их мертвых тел в могилки запятнали руки Кранкена своей кровью.       Потому мужчина не мог ответить собеседнику, все слова резко позабылись, а те немногие, что еще остались в голове и не вылетели, мешались с противным писком, который если ранее напоминал какой то ритм, словно больничный аппарат, к которому подключали людей, что скоро должны отправиться на тот свет, то теперь звук перерос в однотонный непрерывный писк, выводя из хрупкого, только проступившего зачатка равновесия.