Сожаление

«Мы не можем допустить этого, не так ли?» — Хелен понимает, что будет обязана этим словам до конца своей жалкой жизни. Ее история типичная, мелкая, грязная, как и большинство историй любой прислуги в Дублине, или еще дальше — в мире. Был один славный и дерзкий парень, что покорил ее своей развязностью и острым взглядом на жизнь, он соблазнил ее, обрюхатил и бросил на растерзание хозяйки отеля миссис Бейкер, где они оба работали. Родилось дитя, с которым ей было не суждено остаться вместе, но пришел другой человек и спас ее от ухода на грязные улицы. Удача ей улыбнулась, пожалела ее из последних сил. Во всяком случае сейчас она может говорить о себе только так, ведь был еще один, никем не упомянутый человек, который, кажется, даже любил ее. Он был ей неприятен, отвратителен и одного взгляда на него хватало, чтобы внутри все пошло прахом, но сейчас этот человек вызывает у нее искреннее сочувствие, понимание и даже слезы. Она вспоминает его всякий раз вечером, когда, стоя на пороге своего нового дома и отдыхая от малыша, смотрит в неизвестность. Отель Моррисон был ею оставлен сразу после замужества; ее муж, Хьюберт, настоял на этом. Одного его присутствия рядом хватает, чтобы понять — смотря на нее, он тоже вспоминает этого человека и тоже скорбит. Хелен в своем положении согласна даже на жалость. О том, что ее муж на самом деле женщина, она узнала незадолго до свадьбы. У нее это не вызвало никаких эмоций, ведь тот официант, что ухаживал за ней и предлагал ей руку и сердце, после своей смерти тоже вдруг по заключениям докторов оказался женщиной. Большого скандала из этого не устроили, так как миссис Бейкер не нужны были слухи о том, что она принимает на работу кого попало, да и странно счастливой она выглядела в дни похорон. Хелен по непонятной причине скорбела, ей было неприятно само это чувство, но сопротивляться ему она не могла. Ей сразу же вспоминалось, как она уступала уговорам славного парня Джо, как вымогала с официанта деньги, как получала дорогие подарки и как еле слышимо по ночам, когда она не могла уснуть, совесть тихонечко стучалась в ее тугую черепушку. Хьюберт ухаживал за ней с понимающей улыбкой на лице, рассказывал о своей почившей жене, говорил, как она много значила для него и что, потеряв ее, почувствовал, как все краски в один миг ушли из мира. Хелен внимательно слушала, уступая чужому вкрадчивому голосу, это был второй на ее памяти человек, который относился к ней не как к какому-то предмету мебели, а как к несчастной и одинокой женщине, что совершила великую глупость. Скорбь их в итоге связала, Хелен начала понимать, что испытывает к Хьюберту глубокое уважение и неважно, что «он» на самом деле «она». И это для нее было впервые. Ни один человек на ее памяти не был ей так понятен и близок, как Хьюберт. Она взвалила на себя все проблемы Хелен так, словно всегда к этому была готова, будто бы ничего особенного не происходило. Хелен была ей безмерно благодарна. Она понимала, что берут ее в жены только из жалости и нежелания быть одинокой, но приняла это с высоко поднятой головой, ничуть не оскорбившись. Хелен на короткий миг подумала, что это расплата за свершенное, и ей даже стало легче. В первую брачную ночь она разговорилась с своим мужем, и именно тогда Хьюберт поделилась своей настоящей историей. Рассказала, как убежала от жестокости своего мужа, от которого скрывается и по сей день. «Мне проще думать, будто бы он решил, что я умерла», — грустно усмехалась Хьюберт. Хелен кивнула, ничего не произнося. «Что же касается вашего коллеги, Ноббса… Тут все сложнее», — вздохнула Хьюберт. У Хелен все внутри натянулось от упоминания этой фамилии, она в короткий миг поняла, что знает о нем только то, что говорили все, а передавали из уст в уста разные небылицы. Она попросила Хьюберт рассказать о нем как можно подробнее. Та взглянула на нее мрачно, пожав плечами, но все же передала правду слово в слово, все как говорил Альберт. В кошмарах Хелен теперь всегда появляется четырнадцатилетняя, покинутая всеми, девочка, что не сломалась после жестокости, которую проявили к ней десять ушлых парней. Взгляд ее уставших глаз, что прикасаются к душе и насылают на нее адские муки. Просыпаясь, Хелен в ужасе осматривается по сторонам, иногда с криками, и ей в этот миг хочется, чтобы как в детстве пришла мама и погладила ее по голове, только Хелен как никогда понимает, что даже такого она не достойна. Она вспоминает, что теперь сама мама, потому спешит к колыбели своего маленького Альберта Джозефа и разглядывает его спящим с мыслями: «Ты же не станешь таким, правда? Не будешь издеваться над слабыми?» Иногда приходит Хьюберт, молча рассматривает Хелен какие-то мгновения, а потом может дружески потрепать по плечу с предупреждением о том, что сейчас середина ночи. Обе, взглянув друг на друга с осторожностью, расходятся по своим спальням. Жизнь Хелен, распоряжающейся каким-никаким хозяйством и благополучием маленького, беспомощного существа улучшилась. На нее теперь смотрят как на состоявшуюся, замужнюю женщину и Хьюберт, держащий ее под руку, воспринимается как защитник и хозяин дома. О чем можно еще мечтать? А, может быть, от тех самых тяжелых, но не унывающих глазах, что являются к ней во сне и говорят ей прямо, кто она такая. Приспособленка. Хелен порой чувствует себя и убийцей. Она бесконечно винит себя в том, что случилось по ее вине. И знает, что не сможет замолить свои грехи перед богом. Страдания не красят ее, даже Хьюберт начинает замечать ее бледность и некоторую задумчивость, но он не влезает к ней в душу, также находясь в непрерываемых размышлениях об этой жизни. Если они говорят, то о каких-то пустяках, присматриваясь друг к другу и пытаясь не нарушить своих огороженных территорий. В какой-то день все начало казаться Хелен немного иным. Она стала чаще замечать, с какой нежностью Хьюберт берет ее ребенка на руки, как нянчится с ним, словно он ей родной, как улыбается в эти минуты. Потом, как та стала задерживать на ней задумчивый и умный взгляд дольше, чем это положено вежливостью, как стала покупать малые пустяки, что стали вызывать на ее лице улыбку. Хелен, как и в случае с Ноббсом, не находила этого человека привлекательным, но сердце, скованное скорбью, по-малому начало отпускать, оно наполнялось бесконечной благодарностью и уютным домашним теплом. Однажды случилось странное: утром, за завтраком, Хелен за обсуждением погоды с Хьюбертом взяла ее за руку, почувствовав при этом уверенность и радость, ей даже показалось, что та в ответ взглянула на нее с нежностью. Не Альберт Ноббс, но что-то на него похожее, близкое по духу. Хелен в следующие дни, наполненные такими милыми и ненавязчивыми моментами, поняла, что пытается таким образом вымолить себе прощение. И это начало казаться ей правильным. Она выдумала себе высший суд, заключающийся в глазах, таких непохожих, но в тоже время отдаленно напоминающих те. Где-то в глубине души Хелен осознавала, что они привыкли друг к другу, что каждая смогла дать другой необходимое. Хелен получила очаг, а Хьюберт — семью. Нервы Хелен на пределе страданий, но Хьюберт теперь рядом с ней чаще, чем раньше. Он поддерживает ее при любом шаге. К концу недели Хелен не выдерживает: занимаясь тем, что вытирает пыль в доме, она бросает тряпку и заходится рыданиями, оседая на пол. Так она не плакала никогда в своей жизни. Все, что накопилось в ней, наконец нашло выход. Хелен не знает, сколько времени она так проводит, но потом вдруг чувствует объятия. Она поворачивает голову, и замечает рядом с собой Хьюберта, в ее глазах испуг. Та молча прижимает ее к себе, укачивая и ничего не произнося. И Хелен не вырывается из объятий, поворачивается и обнимает в ответ. Когда истерика более-менее сошла, она разочарованно шепчет: — Я не заслужила того счастья, что вы даете мне, мистер Пейдж… Она чувствует аккуратную, совсем не мужскую руку в своих волосах. — Если вы счастливы, то не закрывайтесь от этого… — после этих слов звенит какое-то время тишина, а после звучит задумчиво: — Счастья для вас хотел бы Альберт, я уверен. Всей своей душой, он желал бы вам счастья. — Вам не понять, что я совершила! — восклицает Хелен, всматриваясь в глаза напротив и затаивая дыхание. Рука теперь осторожно стирает ее слезы. Хьюберт печально улыбается, и эта первая ее улыбка на памяти Хелен. — Это теперь не важно. Вы раскаиваетесь. Это делает вам честь. Перестаньте так тревожиться о прошлом, нужно двигаться дальше, несмотря ни на что. — Вы же были другом Альберта… И вы… Вы меня прощаете? — Безусловно, и уже давно. Вы поплатились за ваш поступок… И, Хелен, у вас малое дитя. Вы должны прежде всего теперь думать о нем. Хелен рассматривает это лицо, поджимая губы. В глазах напротив она видит чувство, еле движимое, еле загоревшееся, как огонек свечи в кромешной темноте. И она понимает, что не в ее силах от него отвернуться. Только в ее власти сделать из него настоящее пламя, которое будет согревать обеих долгие годы. Второй раз ошибиться в этой жизни ей не хочется. — Наше малое дитя, — нервно усмехнувшись и постаравшись улыбнуться, говорит Хелен, решившись принять тот дар судьбы, что ей выпал совершенно случайно. Она слышит вздох облегчения, а потом чувствует сухие губы на своем лбу. — Вставайте, вы можете простудиться, — спокойно говорит ей муж, поднимаясь на ноги и протягивая обе руки. И она хватается за них, как тонущая. Следующая неделя так же окрасилась переменами: вся семья решила спать в одной комнате, чтобы было легче присматривать за Альбертом Джозефом. Хелен с облегчением прижималась к боку Хьюберта, чувствуя себя настоящей хозяйкой этого дома, ощущая в полной мере тепло и домашний уют. Сожаление все еще тревожило ее душу, но оно потихонечку затиралось, становясь похожим на светлую память прежде всего о необычном человеке, а не кошмаром о предстоящем страшном суде.