Сумрак

Было шумно. Казалось голоса заполняли собой все пространство. Как люди понимали друг друга? Никому неизвестно. — Что говорят механики? — Каковы наши боевые единицы силы? — Есть ли им где разгуляться? — И есть ли у них для этого силы и средства? — Многие говорят, что эти вопросы несущественны. — Мы не допустим, чтобы мой пехотинец остался за чертой, даже за кромкой поля, даже просто за забором. Если он будет пускать слюни и не подаст виду, что жив, но я в это не поверю, я лично протащу его вдоль окопов. — Ил готов к использованию? — Ил-2 к бою готов! — Стрелок! Смотри не расплюйся, когда что-нибудь полетит, ясно? — Лучше уж потом уснуть, чем тут по ночам просыпаться. Все эти голоса были лишь фоном для Геннадия, мысли были его отнюдь не здесь, а несколько выше, в небе. — Чего это вы так, Геннадий Николаевич, неспокойны? Я думал, у вас все в порядке. Пришли в себя, отдохнули, могли бы и честь отдавать. Вон как чудесно улыбаетесь. Скажите хоть что-нибудь, не молчите. — Я сказал. Немного больше, чем следовало бы. Лучше вообще молчать, чем говорить лишнее. — Ну, не судите себя так строго. — Хотел бы я знать, почему вы называете моих людей «Канарейки»? Лучше бы вы называли нас «Первый отряд». — Шахта. — Шахта? — Канарейки только там и есть, еще бы, их специально завезли. Места там меньше, чем хотелось бы, но лучше чем ничего. — Мы к востоку от железки держим военный объект. Там военное звено. Говорят, вы какая-то там особая бригада? А сейчас у вас в бригаде в основном разводящий да писарь. Не та ли, в которой ваш ротный хранит летные документы? Не его ли стерегут пограничники? — Хотел бы я ответить, но сам понимаешь, «строгая-строгая тайна»! — с щегольской ухмылкой, покручивая ус ответил Васильевич. — Мне говорили, что у вас тут большое совещание проводят. Можно бы и пропустить, а? — Но мне нельзя, я на своих выезжаю, а он на своих. — Вам, Геночка, наверно, тоже на фронт надо? Так отчего ж вы молчали? Не прикидывайтесь, что не понимаете. Ни на какой вы не на фронт, конечно, и даже не на совещание. Вас уже похоронили. — Мне на фронт не надо. Мне, может, совсем в другую сторону. А вам? — Мне вообще-то никуда. Я вот только хочу до Берлина доехать и вылезти из танка, встав на свои две ноги.

***

Каждый думал об одном… Не дотянем мы до полуночи, только ворон пугать, — подумал Алеша. Когда слух о переходе подошел к концу, вновь взревели моторы, и отряд, рассыпавшись веером, исчез над лесом. Нас накрыл зенитный шквал, но при этом было видно, что во многих местах горит земля, и пахнуло гарью, дымом и металлом. Боеприпасов осталось мало — Иван решил беречь их до самой последней минуты, а дальше все делать за счет физических и моральных сил. Зенитный снаряд упал совсем рядом, и солдат, совсем еще ребенок, почувствовал, что его ноги словно налились свинцом. Его накрыло небом, и он не видел, что происходит вокруг. Смысла нет взывать о помощи, война, она и тут и там, подумал он и позволил небу похоронить себя в своих холодных объятиях. Но нет, жжет руки штурвал! Хочется повернуть его влево, право руля, но не надо — промахнешься. Скорее бы это кончилось, больше не выдержать. Иван поднес к глазам бинокль, но ничего не увидел — кроме черного столба земли, дыма и огня, все вокруг было затянуто каким-то черным туманом. Он посмотрел на циферблат часов — пять минут десятого. …отступать нельзя, за нами Родина!

***

Режет небо луч прожектора — где-то совсем близко рвутся снаряды, а может, это он сам себе во сне нашептывает о том, что в Москве уже давно не слышно сирен… Сейчас он поднимет глаза — только бы не было дождя, и станет ждать. Небо откроется — а там… Наверно, опять черная ночь. Рядом — «черные кресты» стоят. Господи, дай ему еще одну секунду. Алеша перевел взгляд. Обгораем в этом пекле мы, а штурман просит высоты. С тобой или без тебя, командир… Тысяча, тысяча сто, тысяча сто сорок, тысяча сто пятьдесят метров. Тридцать метров ниже. Сейчас. Он не думал о чем-то конкретном — просто почувствовал, как холодеет у него на сердце, и понял — сейчас. Смерть в лицо нам дышит. А в мыслях бились числа. Тысяча сто, тысяча сто, тысяча сто! Наш стрелок был сущим дьяволом — на любой перехват он мог выйти в «лоб», на огонь — через секунду, а если он начинал поворачивать назад, то я успевал развернуться и уже тогда набирал нужную высоту, почти под прямым углом — это было по крайней мере труднее. Однако из-за дефекта прицела «томпсон» стрелял редко — его «skiped fire» не мог пробивать алюминиевую броню, а только жег мотор. Но и этого хватало — если бы не летчики СМЕРШа, то немцам было бы плохо. Он не думал умирать; он только чувствовал, как тепло становится на душе, и думал, что не сделает этого никогда. Он даже испытывал от этого удовольствие. «Черный крест» заходит справа нам .Но некому стрелять! Кого послать ему на помощь? То ли пламя, то ли ненависть ослепляет тех, кто жив лишь верой. Верой в то, что ад еще впереди. Кто не спит ночами, вспоминая тот рассвет на школьном дворе, тот не может спать все остальное время. Тогда они говорят про ад и узнают, что все остальное время они просто убивали друг друга. Вот только один считает, что он сам жив, а остальные — мертвые. — Вот он над нашими. Товарищ командир, говорит по радио красноармеец Лоскутов, противника не видно. Один загорелся, бежит от поезда. Как уничтожить? Лейтенант, говорит Лоскутов, разрешите выпустить очередь. — Разрешаю.Орудие на три. Огонь! — Так точно, командир! По сигналу лейтенант снял руки с рукояток, перевернулся лицом вверх и замер, глядя вверх. Я тоже повернулся и поглядел. Дымные струи расплылись по небу. То ли снаряды были близко, то ли цели стали видны. И тут я увидел, что прямо на меня ползет немецкий танк. Прямо на меня, а я ни рукой, ни ногой пошевелить не могу. Куда мне деваться? Одна дорога — назад к лесу, за которым заградотряд стоял, а там еще жуть одна. Но есть во мне что-то, чего обычный человек никогда в себе не замечает, а я понял: надо же, как страшно — пока ты весь такой был, думал, что у тебя в душе покой, а оказывается, нет там ничего, кроме страха. И был у меня только один шанс, один-единственный, другого не будет. Главное, не в том, чтобы убегать, а в том, чтобы остаться, и надо успеть его разглядеть, прежде чем танк до тебя доползет. И я понял, что время пришло. У нас есть пару гранат, а дальше дело за малым — кинуть и лечь. Ничего страшного — даже если мы оба сейчас ляжем, то до танка не дотянем, так что все равно успеем. Главное, не трусить, тогда ничего не страшно. И тогда я взял две гранаты, снял с ремня третью и отдал ее лейтенанту. Отсчет пошел… Не на жизнь, а на смерть. Нам в такой конец не верилось, но теперь я понимаю, что ошибался, потому что он уже близок к истине. А штурман твердит как мотив — держать высоту! На земле — стальное крошево: осколок за осколком — со мной. Или с тобой. И вообще, кто знает, может быть, так и будет всегда. Здесь вершится правый суд. И судьба ждет на месте, как черноглазая чекистка. Особенно, если к ней подойдешь по-доброму. А идешь — злое и затравленное. По дороге думаешь — как в детской игре -'у кого записанная судьба'. Против тебя — большая армия; тьма, но надо выиграть. Иначе будет еще хуже, потому что будешь знать, что в другом месте тоже будет еще хуже, только другие будут, наверное, дети. А у тебя не будет ни детей, ни чего другого. И если сказать этому, из тьмы, что у него нет ничего, кроме темной огромной памяти — он ударит. И ты будешь убит. Впрочем, он, наверно, хочет не только твоей смерти. Он хочет другого — твоей памяти, твоего будущего, твоих ощущений. Потом — когда стало все так зыбко и непонятно — а потом будет уже поздно. Так что сперва надо жить в настоящем и бороться за него.

***

Чтобы все оставить прошлому, нам хватит двух минут. Одно лишь жалко — курить, страсть как хочется, но нельзя. Вспомнился разговор со старым воякой, поляк по своей натуре и еврей с хитрой душенькой по характеру, не удивлюсь, если он до Берлина то доедет на танке, даже не доедет, гордо пройдет, покручивая седой ус и стуча протертыми кирзовыми сапогами. — У вас сигары есть?  — Есть. А вам сколько курить еще, Адам Васильевич? Семьдесят? Нет, не будем. Ни к чему. Кстати, приношу извинения за этот оскорбительный эпизод. Но, понимаете, капитан, сейчас нам нечего скрывать друг от друга. И поэтому, когда один молчит, второй начинает замечать в других то, что он в себе совсем недавно сам замечал. А что нас будет связывать, кроме такой вот гипотетической возможности постоянно думать о неизвестном? Давайте лучше выпьем.  — Наливайте. Хотите черного? — Не откажусь. В ходе разговора я понял почему «Канарейками» называли наш отряд. Они такие же птички, как многие другие. И от них ждут определенных поступков, точно таких же, как и от всех остальных. Но вряд ли они могут их совершить. «Канарейки» должны петь, а не летать. Это их, по сути, предназначение. И не важно, какими они будут при этом, добрыми или злыми. Главное, чтобы их песня звучала, и оставалась с нами навсегда. Увы, это невозможно. Они бывают разными. И их можно заставить делать одно и то же, но только на короткое время, а потом все пойдет прахом. Поэтому, если вы хотите раскрыть тайну «Канарейки», вам придется найти другую. Но я все-таки не понимаю, почему они поют эти песни. Может быть, от страха? А может быть, они думают о чем-то еще? А, может быть, эти песни просто для того, чтобы рассказать людям об их жизни? — Хорошо, — сказал Васильевич, — Если так, то они очень рискованные.

***

Я не знаю, что такое счастье. Как выглядит счастье? Хорошо бы одним глазком взглянуть, да негде, только в кино. Валентина помнила как мама с гордостью рассказывала про тогдашнее кино. Оно ведь было первым в Союзе, и, конечно, все советские люди тоже мечтали его посмотреть. Кино это было про все — про войну, про любовь, про космос. Может быть, счастье — это маленькое вечернее купе поезда, где все соседи не ругают за тесноту, а напротив, хвалят за комфорт и спокойствие? И никто больше не кричит, что вокруг враги, что кого-то давно уже убили, и некого спросить, где точно лежит труп и кто этот человек. Валентина видит звезды над ночной Москвой и думает, что это, наверно, и есть счастье. Подложив под щеку ладонь, она смотрит в мерцающий потолок, на котором играют отблески настольной лампы. Ее глаза медленно закрываются, и постепенно затихает песня на радио, поет магнитофон, сквозь гудение которого доносится крик ночной птицы. Снизу, из коридора, доносится гул автомобильного мотора.

***

Слышится звук выстрела. Потом еще один. Стреляли не наши, стреляли с той, той другой стороны. Стреляли в пилота сквозь разбитое стекло, которое сверкало звездами, горела обшивка самолета, потрескивая домашним уютом, ее глаза закрылись, приказы из рубки ее уже не волновали, вдали был слышен крик, кажется кто-то кричал ей. Слышится гул мотора чужого самолета. Шаги. Выстрел. И еще один.

***

Мы летим к земле как молния, поминая всех святых, павших от нашего оружия… Спички тухнут, граната взрывается. Опомнившись, обнаруживаем, что мы уже не в небе. Или в этом свете можно уловить голос давно исчезнувших людей? Их речи кажутся детской забавой, разве что последней остротой перед тем, как мир повзрослеет и забудет тебя, старый шутник. Уловить эхо давно пройденного пути — такое доступно лишь постаревшим и забытым. Что это — посмертная гримаса? Кто был счастливее? Кто сошел с ума? Где та девушка, что смогла объяснить: облака — это вовсе не чьи-то волосы, развеваемые ветром? Где та, что поняла — есть на свете не только любовь, но и ревность? Где она, чьи глаза ты любил? Что с тобой будет? Люди ждут смерти — они боятся ее и в то же время боятся того, что может открыться их глазам. Но если они чувствуют страх смерти, значит, он действительно существует. — Что скажешь? — Жаль, что в будущем безмолвии, нет этой высоты…