Kiss Me More

«Никогда не думала, что конец света будет таким — последовательным, неполным, одиноким. Мне казалось, что он должен обрушиться и одним махом уничтожить всё живое, стереть с лица Земли не только людей, но и саму Землю. Собственно, с этим неплохо справились люди. Они своими же руками развалили планету по частям, без преувеличений. Все маленькие катастрофы, которые нам удавалось беспечно обходить и игнорировать последствия, все незначительные мутации и мельчайшие изменения уровня пыли в воздухе — всё имело значение. Всё буквально кричало о том, что Земля дышит не так, как всегда, и реки в её венах поменяли не только цвет, но и состав, но люди только топтались по ней сильнее, и к чему это привело?..» Один из исписанных мною листов надорвался с правой стороны, когда карандаш черкнул мимо строки. Звук был тихим, в наполненной студентами аудитории никто и никогда не услышал бы его, не обратил внимания, но аудитория была пустой и тихой, и в ней я была только с Субином. Он всегда очень чутко спал, и когда-то его могла разбудить вибрация телефона, а теперь его и слишком громкое дыхание было способно поднять. Я перевела испуганный взгляд на него после созданного мною шума. Через разбитое окно под потолком внутрь заглядывала полная луна. Её белый свет освещал ряды стульев и парт, развороченную кафедру, обрывки листов, из которых я пыталась выудить что-либо полезное для себя. Брови Субина слегка нахмурились, и он медленно открыл глаза, не сразу понимая, что его разбудило, но сразу протягивая ко мне руки. Я уронила карандаш и листы на пол и встала на четвереньки, ладонями упираясь в грязный пол. О чистоте я уже давно не слышала, не то что не видела. Подползая к Субину ближе, я с каждым «шагом» дышала всё чаще. — Не замёрзла? — он обхватил меня за плечи, ладонью потирая мою спину в попытках согреть. Он придвинулся ближе к стене, поднимая для меня край пледа, которым укрывался. Я юркнула под него, прижимаясь к парню всем телом. Его куртка была расстёгнута, а чёрный дырявый свитер задрался, и чтобы поправить его, я вынуждена была потянуться туда рукой. Субин шикнул, когда мои холодные пальцы нечаянно коснулись его голой кожи, а потом усмехнулся мне. — Твоя привычка вести дневник… — он покачал головой, перемещая свои руки с моих плеч на поясницу и двигая меня ближе к себе до тех пор, пока наши бёдра не столкнулись под пледом. Субин закусил нижнюю губу, наклоняя голову ко мне. Наше дыхание было тёплым, а у Субина ещё и пахло мятным арбузом. Он прикончил последнюю жвачку, выиграв её у меня в детской игре. Когда он выдыхал мне в губы, а я в тот момент вдыхала, и наоборот, у меня создавалось впечатление, что дышим мы одновременно, как один организм, а не два. С ним я часто чувствовала себя единым целым: во время поцелуев, секса, когда мы занимались мародёрством и при постоянном побеге от края земли. — У тебя пепел в волосах, — он запустил пальцы левой руки мне в волосы, задерживая их там до тех пор, пока моё дыхание не сбилось. Субину удавалось волновать меня больше трещин в земле, больше сошедших с ума вулканов и океанов, выходивших из берегов. — Дана, ты такая секси, когда перепачкана пеплом, с царапинками на щеках и в порванной одежде. Словно выбралась из видеоигры. Он просто шутил, я знала это. Хотел поднять настроение любым возможным способом, и добился того, что я тихо хмыкнула, ёрзая головой по рюкзаку, который был вместо подушки. — От меня воняет гарью и потом, — я сделала вид, что принюхиваюсь к себе и поморщилась. — После того, как мне сломали нос, ты всегда пахнешь замечательно для меня. После того, как ему сломали нос, он начал говорить немного гнусаво. Но почему по-прежнему был чертовски красивым? Даже с чумазыми щеками, взъерошенными волосами, криво подрезанной чёлкой, вечно припухшим кончиком носа и ссадинами на лице. Ему в нашей парочке всегда доставалось больше, и, между прочим, совсем неважно от кого — от природы, других мародёров или дворовой кошки. Наверное это потому, что он всегда бросался во всё первым, мня себя моим главным защитником. — Субин, — назвав его имя, я заставила его заглянуть мне в глаза. А я тем временем уставилась на него. Я бы поклялась, что видела молнии в его глазах, и как зарождалась новая Вселенная где-то глубоко внутри этих чёрных омутов, и где-то там, быть может, звёздное небо было спокойным, и воды морей безмятежны, и в той, другой Вселенной, я так же дрожала от удовольствия, когда он смотрел на меня. — Ты целовал меня слишком мало в последние дни, — заявила я, стараясь улыбнуться, но вместо этого почувствовала, как дрожит подбородок, как щиплет в глазах и как постепенно лицо Субина становится размытым от слёз. — Это тебя так огорчило? — его пальцы были тёплыми, пока снова и снова касались моих щёк, стирая слезинки. Как только он размазал по моему лицу грязь и осевший пепел, попробовал стереть его рукавом своей чёрной куртки, но та тоже была грязной. Я солгала, срываясь на слёзы: — Да… Меня огорчало всё другое. То, что в одно мгновение жизнь перевернулась с ног на голову, что я больше не была студенткой, что оценки больше не имели значения, как и ссоры с мамой, которую я, наверное, уже никогда не увижу, что не осталось такого понятия как «спуститься в метро», потому что метро тоже не осталось, а у Сеула появились настоящие границы — провалы в земле, заглянув в которые можно увидеть Лимб. Я отчётливо помнила, как всё произошло, шаг за шагом. Мы с Субином были на парах, начало второго семестра четвёртого курса. Он пробрался на мою пару по древнегреческому и кривлял профессора. Ему вообще было непонятно, зачем изучать древние языки — кому это может пригодиться? Все загадки, что можно было разгадать, уже разгаданы; все книги, которые можно было прочитать, уже прочитаны. Но профессор придерживался иного мнения. Я тоже. Хотя теперь всё чаще думаю о том, как это было бессмысленно, когда знаешь, чем всё закончится. После пары мы отправились в столовую и я в последний раз в жизни ела самые лучшие на свете эклеры с заварным кремом и шоколадной присыпкой. Когда пропала связь, это сразу заметили, и по столовой прокатилась волна возмущённого шёпота. Затем голубое небо Сеула затянули чёрные тучи. Нас всех в срочном порядке отправили домой, но я не хотела ехать к себе, потому что как раз утром поругалась с мамой. Субин предложил поехать к нему. Когда обвалилась подземка, мы даже не сразу это поняли. Несколько минут сидели в темноте и тишине в тоннеле, а потом было долгое путешествие наверх, достойное целой книги. Но может я преувеличиваю, и через пелену того стресса, что испытывали все, рисую то, чего не было. Хотя обвал в метро точно был. Нам с Субином просто повезло покинуть подземку чуть раньше, до того, как электричество в городе начало выходить из строя. До его дома мы так и не добрались — река Хан буквально пролилась на южную часть города, как будто кто-то сверху слегка встряхнул землю, а все заполненные до верхов рюмки речной и озёрной воды выплеснулись за кромку. Я так и не знаю, что конкретно произошло, почему и как — у нас не было ни телевидения, ни связи, и впоследствии, спустя несколько месяцев, я пришла к заключению, что случилось это не только в Корее, но и во всём мире. Ведь не могли же политики, дравшиеся всю жизнь за кусочек лишней земли, бросить целый город и целую страну из-за трещин и разбушевавшихся вод. Но ещё очевиднее стал конец света, когда никто не пришёл забрать тела умерших — от потопов, обвалов, нападений обезумевших летучих мышей… И когда перепуганные люди стали брать в магазинах то, что считали нужным, и не пользоваться кассами самообслуживания (потому что кассиров на местах не было). Субин говорил, будто правительство бросило нас и улетело на Марс. Но я думаю, что они прячутся в бункерах. Или прятались прежде. Может многие прячутся где-то, и потому мир кажется таким пустынным? Нам крайне редко удаётся столкнуться с кем-то лицом к лицу, но когда удаётся, люди настроены недоброжелательно. За предложение объединиться Субину сломали нос. Ему до этого никогда нос не ломали, он даже в драках не участвовал и единственный на моей и его памяти достойный синяк у него был оттого, что он лбом стукнулся о перекладину на уроке физкультуры в старшей школе. Но мир действительно сделал кувырок. Даже в наших отношениях с Субином. Он был хорошим другом, но чтобы голову терять от его улыбки и звездочек в его глазах? В его геройствах был прок — он сразил меня наповал. Когда достал для меня из супермаркета пачку шоколадного печенья. Когда отдал мне последнюю печёную на костре картошку. Когда отбивался от крыс, приказывая мне не подходить. И когда шутил, что никогда бы не подумал, что самой редкой и нужной штукой в апокалипсис окажутся презервативы. Он совершал рейды на аптеки ради них и прокладок. Ну просто мой герой… После всех природных катаклизмов, которые захаживали на Землю один за другим, я всё ждала, когда из какой-нибудь секретной лаборатории уже сбегут мутировавшие обезьяны, но самым подозрительным, что я когда-либо видела, была огромная жаба, с ладонь Субина размером. Она скакала по Каннаму, как будто выбралась в город на прогулку и за покупками. Я не вела счёт времени — не подумала об этом, но по смене погоды судила о месяцах, которые уже прошли. Мы с Субином просто бродили по городу в поисках пропитания, без возможности через руины пробраться к тем местам, что прежде были нашими домами, сталкивались с очень несговорчивыми людьми, иногда норовили отправиться в путешествие по Европе, но без Google Карт плохо ориентировались даже в Сеуле. Решили задержаться здесь до тех пор, пока пребывание в городе не станет невозможным. А мне казалось, что это время всё ближе — через разбитое окно, вместо дождя и снега, летел пепел. — Не плачь, — Субин снова коснулся пальцами моих щёк, а чтобы окончательно меня успокоить, подался вперёд и прильнул своими губами к моим. Он взял маленький глоток воздуха перед поцелуем, как перед погружением под воду, и впоследствии выдохнул его в меня. — Не плачь, Дана, нам нельзя расклеиваться. Мы же с тобой вместе и друг за другом, и если ты будешь плакать, я тоже начну, и тогда поцелуи будут фу, потому что я готов к обмену слюнями, но не соплями. Он погладил меня по макушке и спустился пальцами к затылку, вызывая у меня мурашки своими действиями. Когда я прекратила шмыгать носом, Субин улыбнулся так, как улыбается тренер, учитель или стоматолог, когда ты занял второе место, а не первое, когда написал экзамен на тройку с минусом, когда пломба выпала на второй день после того, как её поставили — снисходительно, в качестве поддержки, хотя сам был расстроен не меньше. — Тогда целуй меня чаще, — я упёрлась указательным пальцем в его пуховик, который был несколько маловат и коротковат в рукавах, но на такого огромного парня сложно было найти что-то нормальное в магазинах после того, как там уже всё перевернули другие. — С удовольствием, — улыбка Субина стала шире и приобрела совершенно другой смысл для меня, когда он приблизился к моему лицу снова. Его поцелуи раскачивали мой мир, как качели, и он взлетал и падал вниз, увеличивался до катастрофически больших размеров и сужался; они делали мне больно, когда я думала о том, как всё могло бы быть, если бы мир оставался таким, как прежде, и в то же время были лучшим обезболивающим от мира нынешнего. Субин притянул меня рукой к себе, медленно переворачиваясь на спину и таща меня вверх. Наконец в аудитории становилось теплее, а могло стать совсем жарко. Субин тёрся своим носом о мой, а его язык проходился по моим потрескавшимся губам, быстро проскальзывая в рот и тут же возвращаясь на отведённое ему анатомией место. Мир, который мы знали, исчез. Впереди были самые безрадостные перспективы и полное неведение, вплоть до того, что завтра этого университета и этой аудитории может не быть, и нас вместе с ними… Но если я есть здесь и сейчас, а Субин дышит со мной в унисон, я не буду думать о завтра, — мы думали о нём когда-то, и что с нами теперь? — я позволю себе наслаждаться поцелуями и крохами шоколадного печенья, сточенными карандашами и твёрдым полом аудитории сегодня, потому что однажды этого может не стать. И я буду наслаждаться Субином. Потому что он кажется мне самым земным на Земле, и если гравитация однажды выключится, как свет, в новой темноте он будет держать меня за руку.