мальчики (не) любят друзей

      Август. Тридцать первое число. Самое, наверное, нелюбимое число в году всех российских школьников. Проклятое. Чёрное, как смоль. Демоническое. Это число предвещало долгое депрессивное состояние и тяжелые будни, где глаза слипаются от недосыпа и холодный ветер колет лицо каждое утро. Осень подкрадывается незаметно, почти на цыпочках, пока солнечное лето так и норовится остаться еще на месяц-второй, чтобы порадовать детей ослепляющими лучами и теплым воздухом.       Антон собирается в школу. Он смотрит на себя в зеркало и еле заметно морщится, пока мама поправляет на плечах идеально выглаженный пиджак с эмблемой школы.       Школа номер «три».       Предвкушение перехода в новую школу было почему-то вовсе не сладостным, а отдавало, скорее, железом на языке. Может, Антон просто — напросто себя накручивал, все-таки это его первый переход в другую школу, но под ложечкой неприятно сосало еще со вчерашнего утра, когда на календаре появились мозолившие взгляд числа «три» и «ноль». Месяц — август, и вовсе пробивал до слез, будто свеже нарезанный лук. — Ну, красавец! — удовлетворенно воскликнула Карина, взглянув на сына через отражение зеркала.       Блондин промолчал, попытавшись выдавить что-то наподобие улыбки, лишь бы не волновать маму собственными переживаниями. На самом то деле, она не особо волновалась за сына, так как и своих проблем вполне хватает, но отчаянно пыталась делать вид, что принимает участие в его жизни. Не предполагала психология данной семьи поддержку между родными. Каждый сам по себе, словно волк.       Уж кем-кем, волком себя Антон точно не считал. Скорее, щенок, или, того хуже, хомяк, что от каждого громкого хлопка или чего-то удивительного умирает. Вот хомяк Петрова, по уморительной кличке для маленького грызуна «Шарик», придуманной младшей сестрой, как бы смешно и грустно это не звучало — умер от радости из-за нового колеса. Докатался. Или, если быть точнее, добегался.       После этого, кстати, хомяков решили больше не заводить.       Примерка школьной формы только еще сильнее вводило мальчишку в какое-то апатичное состояние. Ему действительно было страшно. Не было даже представлений, что ждать от школы, номером которой является нелюбимое число Антона. Папа всегда заявлял, что: «Бог любит троицу», — а вот его сыну, божьему рабу, по бабушкиным словам, троица совсем не нравилась.       Ну что за число? Ни туда, ни сюда. Оно… никакое? Пустое какое-то, и не два, и не четыре. Никакой золотой середины. Еще вот «пять», да, понятно, это и оценка хорошая, и звучит достойно, величественно. А вот «восемь» вообще любимое Антошкино число. Переверни — вот тебе знак бесконечности, продолжительность, время, жизнь! Восьмёрка — хорошая цифра, такая красивая, женственная. Иногда даже улыбается тебе, когда в очередной раз увидишь её, мельком пробегая по уравнениям в учебнике математики. И все знаменательные события происходили именно восьмого числа! Например, год назад, восьмого апреля, папа привез домой денди и несколько кассет с играми, одной из которых была та самая «с утками», о которой мальчишка долго мечтал. Кажется, тогда Петров чуть не умер от счастья, как и его хомяк. — И рюкзак новый, и пиджак, и брюки, все как по моде! — мама не могла наглядеться на своего мальчика. — Считай, Антош, все девчонки уже твои!       «Ага, так они и разбежались», — подумал Антон, снимая пиджак, чтобы мама повесила его на вешалку. Ну, и в самом деле, кому нужен робкий мальчик в идеально отглаженном костюме и круглых очках? Разве что той, которая мечтает о каком-нибудь муже-учёном, чтобы работал в супер секретной лаборатории и пробивал с коллегами путь в будущее. Себя, Антон таким, конечно же не видел, хотя родители бы, наверное, очень гордились. — Пусть учится, а потом уже девчонки, — в дверном проёме появляется отец Антона, потягивающий из огромной железной кружки цикорий.       Карина посмотрела на мужа недоброжелательно, словно не хотела видеть его сегодня вообще, а уж тем более слышать голос. «Опять поцапались с утра», — поджал губы мальчик и начал переодеваться из школьной формы в домашнюю одежду быстрее, лишь бы не оказаться в эпицентре бури. Сожрут и не заметят ведь!

***

      С самого начала учебный год как-то не задался. Погода первого сентября была совсем ненастная: лил проливной дождь весь день, дул сильный холодный ветер, пронизывая тонкие летние ветровки насквозь. Линейки во всех школах пришлось отменить или перенести в актовый зал. Вторым вариантом школа номер «три» почему-то пренебрегла, поэтому в семь утра новая классная руководительница обзванивала всех родителей: «Ой, доброе утро! Уважаемая Карина, дети приходят к 8:00 в одиннадцатый кабинет. При себе иметь сменку, дневник и ручку. Линейка отменяется.»       Злосчастный звонок радовал и печалил одновременно, потому что заходить в совершенно незнакомый класс было в сотню раз страшнее, чем пройти с огромной толпой после линейки. Слиться с людьми будет как-то легче, а так Антон, с его белобрысой шевелюрой, явно засветится, словно звезда на макушке ёлки.       Класс не был подарком, но Петров ожидал худшего. Восьмой «Б» представлял из себя две стороны золотой медали: одна — отличники, олимпиадники или просто адекватные люди, другая же — гопники, свора каких-то мутных типов и девчонки-крыски. Выбор такой себе, конечно, но Антон и не стремился выбирать. Так, куда прибьётся, лишь бы не оказаться третьим лишним, боковой стороной медали.       За неделю обучения в новой школе, пока все только настраивались на ранний подъем, напряжение мозговых извилин и приличный вид, блондин успел познакомиться с девочкой — Морозовой Полиной. Она подошла с мягкой приветственной улыбкой, еще первого сентября, перед классным часом, и с тех пор была неким помощником для адаптации в неестественной среде.       Главой школьных крыс была Катя, девчонка на вид жутко симпатичная, но гнилая внутри, словно долго пролежавшее яблоко на сырой земле. Антону иногда казалось, что у неё в душе копошатся черви и, может, поэтому она такая дёрганная.       Гопники, хоть на вид и выглядели гопниками, оказались довольно спокойными парнишками, лишь иногда выходили «порешать по понятиям» с восьмым «А». — Спокойно у вас как-то, — как-то невзначай бросил Антон, когда они с Полиной поднимались на третий этаж в кабинет русского языка. — Это просто первая неделя. Шайка отморозков из «гэ» приходят только к середине сентября. Повезёт, к началу октября причалят, — фыркнула девочка, поправляя шелковистые локоны.       Петров в удивлении вскинул брови. — У них что, свободное посещение? — Ну, честно говоря, я этим не интересовалась, — Полина жмёт плечами. — Мальчишки говорили, что у них договорённость с директором какая-то своя.       Одноклассница замолчала, не имея еще какой-то информации для продолжения данного разговора. По равнодушному фарфоровому личику было видно, что её шайка из класса «Г» совсем не интересует, поэтому и сам Антон больше не захотел заострять на этом внимание.       Словно ему интересны гопники, живущие по хрен-знает-каким понятиям.

***

***       Сентябрь действительно проходит как-то слишком просто. Учителя пока что добрые и не срываются по пустякам, у учеников только набираются силы, чтобы взяться за гранит науки, и Антон потихоньку вливается в ручей повседневной жизни школы номер «три», где, оказывается, нумерация совсем не портит жизнь.       Пока, конечно, какой-то черт не возьмёт и не наступит на ручей, который, кстати, охуенно тёк, никто ему не мешал. Приперся какой-то хрен и впечатал свою плотину. Бобер хренов.       Это было прекрасное двадцать девятое сентября, с удачно списанной контрольной, вкусной столовкой и заливистым смехом Полины. Ничего, совсем ничегошеньки не предвещало беды, разве что злая англичанка, но от неё можно было спастись за баррикадой из толстых учебников «Спотлайт».       Петров и Морозова спускались на первый этаж после долгих и мучительных двух уроков алгебры. Голова так и пухла от огромных и длинных примеров, которые учительница называла «крокодилами». Кусались они, гады, чертовски больно, особенно тройками в журнале. В главном холле на первом этаже собралась огромная толпа народу, окружившая компашку мутных типов. Каждый считал своим долгом метнуть взгляд, перешепнуться и либо возрадоваться возвращению неизвестных Антону ребят, либо страдальчески застонать. — О-о, не-е-ет, — грустно растянула гласные Полина и остановилась на лестнице. — Шайка Пятифана дома.       Петров опешил и прищурился, пытаясь выглядеть кого-то в огромной толпе. — Шайка кого? Петросяна? — ухмыльнулся блондин.       Одноклассница улыбнулась. Антон запустил в голове фейерверк в честь очередной удачной шутки. — Нет же, Пятифана. Ты его Петросяном не назови, зароет и места живого не оставит… — наконец-то темноволосая продолжила шаг и мальчик медленно поплелся за ней. — Это те, про кого я тебе рассказывала. Такие себе ребята, в школу ходят чисто ради развлечения, хотя главные из них, Бяша и Рома, еще похожи на более-менее образованных людей.       Протиснуться к нужному кабинету через очень плотную толпу людей было сложно, особенно такой хрупкой девочке, как Полина, поэтому Антон шагнул вперёд, как бы «пробивая» путь для подруги. — Ты их знаешь, что-ли? — продолжает Петров, когда они оказываются у нужного помещения.       Морозова кротко кивает. — Дружили раньше. Мальчишки они, может быть, и неплохие, но путь выбрали тёмный, Тоша. Рядом с ними стало не интересно и весело, а страшно, — вздохнула одноклассница, вытягивая учебник и тетради из аккуратной кожаной сумки.       Антон не знал, что ответить, но по девчачьему лицу было видно, как Полине неприятна эта тема. Щеки, налитые румянцем, сейчас стали бледнее, чем свежий снег зимним утром, а губы в прозрачном блеске то и дело поджимались от нервов. Тему пришлось перевести и возвращаться к ней Петров не хотел. За месяц общения Антон действительно хорошо сблизился с новой одноклассницей. С ней было интересно общаться, она милая и добрая, так почему бы не сохранить такую прекрасную дружбу и пронести её вместе сквозь школьные годы?

***

***       Бабье лето все не спешило отпускать детишек, продолжаясь уже почти две недели. Теплое солнце грело макушку, плавило плохо уложенный асфальт и заставляло улыбки на лицах школьников расцветать. Казалось, что вся планета вдруг остановилась, и в небольшом городке, на окраине России теперь всегда будет лето. Никакой капризной, вечно плачущей, изнывающей осени и никакой грозно холодной, злой, свистящей вечно зимы, и совсем-совсем никакой жалкой, наполненной противной слякотью, словно манной каши с комочками, весны.       Только манящее жаркое лето. — Вот бы всегда было лето, — вздыхает Антон на крыльце школы, снимая пиджак и вешая его на плечо. — Ага-а, — кивает Полина и крепче сжимает в руке ручку от чехла, в котором лежала скрипка, поднимая взгляд на чистое голубое небо. — Вот бы сейчас погулять, а не за уроками сидеть.       Петров размыкает губы, чтобы вот-вот произнести слова и пригласить подругу прогуляться сегодня по парку, как за их спинами появляется эхом многозначительное гоготание и топот ног. — О-о, Полинка! Ежевичка, я соскучился, — на девчачье хрупкое плечо приземляется мозолистая, бледная рука, с очень четко выпирающими разбитыми костяшками.       Антон поправляет очки и взгляд падает на обладателя израненных рук — тот самый парнишка «гэшка». Ничего супер страшного из себя с боку он не представлял: резкие, острые черты лица, напоминающие бритвенные лезвия, высокие густые темные брови, выбритые виски, тонкие бледные губы и ссадина на щеке. Если приглядеться, можно было разглядеть шрам на губе, словно та была подрезана снизу-вверх перочинным ножичком. Парень был не в школьной форме, а в каком-то потрепанном, пыльном спортивном костюме, что сразу портило весь внешний вид. Антон допустил мысль, что, если его опрятно одеть, то будет вполне симпатичный парень.       Да, вот что Петров отчаянно скрывал из своих умений — навык стилиста. Еще с самого детства мальчишка увлекался модными журналами и книгами о типах людей.       Позади Ромы стояло лишь двое из всей шайки. Кажется, одного из них, с огромной зияющей дыркой прямо посредине зубов, звали Бяшей, а имя второго до сих пор было неизвестно. — Я не хочу иметь с тобой дела, Пятифан, — фыркает Полина, демонстративно скидывая чужую ладонь со своего плеча. — Антоша, пошли.       Петров выходит из транса в тот момент, когда три испепеляющих взгляда прожигают на узком лбу огромную дыру, похожую на лунный кратер. По спине пробегается не то что табун, а целое огроменное стадо мурашек, заставляя еле заметно поёжиться. От взгляда главаря — Романа Пятифана — потели ладошки, подкашивались ноги и ломило где-то в животе. Антон был, наверное, рад, если бы бабочки в животе были от влюбленности, а не от животного страха.       Между Ромой и Антоном не было искры, там скорее был электрический заряд, до которого дотронься — шарахнет так, что мало не покажется. У Пятифана в глазах разгорается сухая трава от мелкой спички, у Петрова — штиль в океане.       Рома был похож на грязную, избитую, озлобленную дворнягу, защищающую свою добычу, утерянную ранее. За его спиной — щенки, воспитанные суровой реалией России, готовые оголить острые клыки в любой момент и вцепиться ими в оголенный участок кожи, чтобы запачкать кровью белоснежную рубашку.       Сделав глубокий вдох, в попытке восстановить сбитое дыхание, Антон перехватывает запястье Ромы, силой заставляя его убрать ладонь с девичьего плеча. За секунду Петрову кажется, что небо краснеет, когда «добычу» Пятифана нагло трогают. — Руки от нее убрал! — Антон сам удивляется своему твердому и ровному голосу.       Хулиган скалит ровные зубы, пока щенки сзади подгавкивают, хохоча. — Смелые зайцы нынче пошли, — рычит Рома, прищуриваясь и чуть наклоняясь, как хищник перед нападением. — Девчонку защищаешь, а сам трясешься от страха, бедняга.       Пятифан бросает взгляд на дрожащие пальцы, что держат широкое запястье. Антон рефлекторно в страхе отпускает чужую руку, которую до этого сжимал что есть сил, и делает полшага назад. И если бы не чертова лестница, возможно, блондин выглядел бы куда более устрашающе, но узкие ступеньки школьного крыльца будто устроили подлянку: мальчишка летит вниз на пыльный асфальт, приземляясь прямо на копчик и царапая все ладони.       Шайка Ромы рвут животы в громком гоготе, пока Полина мчится к однокласснику, дабы протянуть руку помощи. Она присаживается перед ним на колени, не заботясь о тонких капроновых колготках и фарфоровой коже. — Ты в порядке? — тонкие изящные пальцы поправляют очки на переносице Петрова и мальчику удается разглядеть, как красива Морозова так близко. Казалось, еще пару мгновений и они смогут столкнуться носами.       В немом шоке Антону удалось лишь раскрыть рот и медленно подняться на локтях, пытаясь справиться с пульсирующей болью в позвоночнике. Троица гопников, не желая следить за романтическими сценами, уходит. Только Бяша, посвистывая из-за своей щели во рту, успевает втиснуть три копейки, прежде чем скрыться за углом учебного здания: — Следи, Полинка, чтобы хвост твоему зайцу не оторвали, на! — и хохот, эхом сопровождающий угрозу.       Полина жалобно взглянула на друга, помогая ему встать. Её понять можно было — бывшие связи нехило отражались на настоящем и, конечно, винила она в этом только себя. Характер у нее был такой, девчонка-ангел. Всегда всех спасала, помогала и не затаскивала в свои проблемы. Но и Антон не глупый парень и понимал, что против такого, как Рома, ей одной уж точно не совладать, поэтому и встал за нее горой. Ладно, может не горой, скорее пригорком. — Ты извини, Тоша, это мои проблемы, — Морозова опускает глаза в пол.       Антон так не считает. Рома — её прошлое, тайное, сокровенное, спрятанное в темный чулан, о котором друг не спешит разузнать. Не его дело копошиться в чужих отношениях, он может только помочь избавиться от них в данный момент, хоть и Ромка во всех параметрах явно преуспевал. — Ничего страшного, мы ведь друзья. Я только рад помочь тебе, — нежно улыбается мальчишка, стряхивая с уже посеревшей рубашки пыль. — Пойдем, провожу тебя до дома, чтобы эти придурки не пошли за тобой.       Полина кивает и растягивает губы в благодарственной улыбке.       Весь путь от дома Полины до своего, проложенный через густой парк-ельник, освещенный редкими тусклыми фонарями, Антон думал о дневной потасовке. Конечно, взгляд Пятифана и обещания его дружков не могут не навевать волнение, но, казалось бы, разве эти мальчишки способны на большее, чем пустые угрозы? Петров представил, как вместо слов у Ромы изо рта вылетает конфетти, и стало сразу не так страшно. Его слова — пустой трёп, лишь запугивание маленьких детишек ради собственной выгоды.       Такие дети выросли на улицах между гаражей в обществе пьяниц и гордого одиночества, которое поглощало, высасывало детскую наивную душу. Антону такой тип подростков было жаль. У них не было любви, семьи, только вечные взрослые со своими затуманенными пьяными взглядами и громкие ссоры со звуком разбивающегося стекла. Казалось, что единственное их спасение — та самая шлюпка посреди пустынного океана — забота и внимание, которые, стоит лишь проявить, приручат дикого зверёнка. Но на собственном опыте Антон это не проверял, лишь были догадки, нелепые ночные теории.       Из Ромы Пятифана можно было бы состряпать неплохого парня, построить ему мост в светлое будущее, открыть дверь. Петров вдруг сделал из себя героя, рыцаря, заранее вешая на тощую грудь тяжелую золотую медаль — он поможет мальчишке! Антон поможет Роме выбраться из грязной лужи, что засасывала, точно болото.       Придя домой и выслушав нотации от мамы о том, что к вещам нужно относиться бережнее, блондин несётся в свою комнату, пытаясь найти пустой блокнот. Находится только лишь небольшой блокнотик размера А6 с космонавтами и наклеенными Олиными стикерами с милыми котиками. Карандаш уже в руке и вот Антон чиркает на первой странице три слова печатными буквами в виде оглавления: «ПЛАН: РОМА ПЯТИФАН»