мальчики (не) любят друзей

      Плана, как такового, не было, но Антон был уверен, что всё идет точно по пунктам. Написать их, конечно, получилось только вечером, долго раздумывая над правильной формулировкой. В голове крутился размытый образ Ромки, мешающий нормально раздумывать над очень важным делом. План «Пятифан» буквально мешал жить, Петров думал о нем абсолютно всегда: он просыпался, шел в школу, сидел на уроках, ел, делал домашку, ложился спать с мыслью о том, как Рома будет благодарен ему за проделанный труд, а потом родители будут долго нахваливать и гордиться. Отлынивать было нельзя, хотя жутко хотелось свалиться на кровать от усталости.       День был просто ужасный. Эта нелепая драка с Семёном, скорее, похожая на избиение и жалкие попытки отбиться, а потом еще и совсем глупое спасение, словно его вытащили, как принцессу, из глотки дракона. Антон поджал губы, когда мысли в очередной раз, точно осенний ручеёк, утекли в другое русло.       Нужно написать всё точно по пунктам, знать, как говорить, куда делать шаг. С Пятифаном нужно сблизиться. Это казалось вообще не проблемой, словно Рома — обычный мальчишка, вовсе не тот, кто держит в страхе всю школу и нож-бабочку в кармане. Пункт 1. Найти контакт.       Сразу после точки Антон гордо ставит галочку, потому что, пусть и унижающее сражение, оно принесло хорошие плоды. Начальные, совсем крохотные, но они есть и это уже хорошо. Пункт 2. Стать друзьями.       С этим пунктом было несколько проблем. Скорее, к нему было несколько вопросов, на которые Антон не мог найти ответов. Это волновало, будоражило, топило в собственных мыслях, словно они самое густое терпкое и засасывающее болото. Сердце сжималось от одной мысли о произошедшем. Антону не понять по одному неловкому диалогу в квартире Ромы — стали они друзьями или просто знакомые?       Пятифан вообще очень мутный человек. В его глазах кромешная пустота, он идеально сдерживает эмоции и говорит только то, что считает нужным. Ничего лишнего, все тютелька-в-тютельку, словно запрограммированный робот. Петрова, это, конечно, безумно интересовало, как и большую часть школы, что с подковыркой глядела на парня каждый раз в душных коридорах. Ромка ломал стереотипы о гопниках, жующих семечки в подъездах и не следящих «за базаром». Он словно анализировал бездонными глазами происходящее и долго обдумывал, что нужно сдавать для наилучшего исхода.       Одно Антон знал точно — Рома не глупый. Это знали все. За это, может, и уважали.       До третьего пункта руки не дошли, потому что мальчишка уснул прямо за столом, размышляя о новом персонаже в его жизни. Пятифан, черт бы его побрал, интересовал до щекотки в животе, словно Киндер Сюрприз, в котором ищешь долгожданную игрушку с пингвином или жвачка Турбо, где надеешься найти уникальный, редкий вкладыш.       Вопросы сыпались на голову, точно легкие снежинки, однако ответов не находилось. В этом непонимании Антон задыхался, ища остатки кислорода в маленькой комнате и не имея сил дойти до окна. ***       В зеркале стоял не Антон, а его подобие. Рассеченная бровь, огромный синяк на скуле, опухший нос и кровоподтёк в районе ключиц. И это еще он не снимал домашнюю футболку с далматинцами. Единственное, что напоминало, что он — это он, это очки и пшеничные сухие волосы, неопрятно уложенные после сна.       Петров и сам не заметил, как вчера проскочил мимо кухни, иначе мама закатила бы скандал. Подключился бы папа, защищая сына, а Оля бы потом долго-долго плакала. Антон не боится слова на букву «р» и сейчас спокойно говорит «развод», а иногда и вовсе влезал в родительские ссоры. Когда между ним стояли кричащие родители, сестрёнка жалась к впалому животу, он чувствовал себя беспомощным мальчишкой, но хмурил брови лишь сильнее и сдерживал слёзы. «Хватит ссориться при нас. Вы что, не понимаете, как нам плохо?» — плохо это еще слабо сказано.       Было хуёво.       Идти в школу было страшно: Полина точно набросится с допросом, а объяснять ей совсем не хотелось, жадные до сплетен глаза школьников будут лапать побитое лицо, учителя примут его за хулигана. Антон думает, что, кажется, с новыми «приятными» знакомствами нужно начинать знакомиться с косметикой и прикупить себе хотя бы консилер, которым Морозова постоянно замазывала покраснения.       По дороге в учебное заведение живот тревожно переваривал запиханный насильно сухой бутерброд, недовольно урча. В куртке лежала какая-то листовка, которая от нервов превратилась в клочки бумаги. Антон кусал потрескавшиеся губы и время от времени ойкал, когда мышцы на спине отдавали гудящей болью. Да, драться, а точнее, быть избитым — не очень приятно и вовсе не круто. Петров не ощущал себя каким-то гангстером, кем мечтал быть в детстве, чтобы спасать хороших людей от плохих. Он чувствовал себя так, словно весь мир остановился на посиневшем и опухшем от ударов лице восьмиклассника. Будто вселенной больше не о чем кричать, кроме как о том, что прилежного хорошиста Антона Петрова избил свин.       Не хотелось и видеться с Бабуриным. На этот раз вряд ли придет на помощь Ромка (если это была помощь), а Полина уж точно помочь ничем не может. Да и позориться при подруге не очень-то и хотелось.       Мелкий камешек на асфальте, точно решил подшутить над Антоном, подставив подножку. Оступившись, блондин врастает в пол. Все словно остановилось, звуки редких машин и капающей воды с крыш перестали звенеть в гудящей голове. В его черепной коробке происходит столько мыслительных процессов в один момент, что, кажется, сейчас бы ему не составило проблем решить сложную математическую задачу, над которой думают ученые всего мира.       Слишком много мыслей, Антон просто не может справиться с этой тяжелой ношей, что давит на виски, мешая жить. Отрезвляет оплеуха, что прилетела по затылку. Петров резко делает глубокий вдох, только сейчас осознав, что всё это время не дышал. Терпкий запах табака бьет по носу не хуже кулака. Чужой подзатыльник словно окатил холодной водой. — Че встал, Тоха? Опоздаешь же, — знакомый голос с хрипотцой и гогот слева заставляют улыбнуться.       Вселенная будто кидает, как огромный метеорит, сигнал, но Антон его не замечает. Рома и Бяша стоят рядом, засунув руки в карманы и ссутулившись от холода. Неудивительно. На мальчишках нет курток, в то время как Петров уже в теплой осенней куртке, не желая промокнуть, как вчера. Не хватало еще получить от мамы нагоняй за прогулки под дождем. — Задумался… — отмахивается блондин.       Ромка, безразлично пожав плечами, начинает шаг. Он идет вальяжно, в раскидку, не торопясь, хотя до урока точно осталось не больше семи минут. Антон смотрит гопникам в след, так и не понимая, нужно идти с ними или отдельно. Бяшина улыбка во все тридцать (может, конечно, у него отсутствовало больше, чем два зуба, но Антон знал лишь о передних) означала негласное приглашение присоединиться к паре друзей. Ни секунды не сомневаясь, Петров равняется с новыми товарищами.       До школьного двора остается совсем немного, а они всю дорогу шли молча, увлеченные своими мыслями. Бяша насвистывал незамысловатую мелодию, Ромка заинтересованно глядел на небо, видимо, пытаясь там что-то найти, а Антон от нервов только жевал нижнюю губу, как жевачку. — Какие планы на день, Антоха? — тишину, словно острыми когтями, рвет Пятифан почти у крыльца. — Да… — мальчишка мнется, обдумывая ответ.       Ответить бы честно, что хочет поскорее вернуться домой, где его с трепетом ждут младшая сестра и бутерброды со сгущенкой, но почему-то молчит. Возможно, они не поймут или прозовут маменькиным сынком. Да и как-то не хотелось падать лицом в грязь прямо перед Ромой. Наверное, осудит. — Да, эм, вроде ничего, — как-то слишком осторожно отвечает Антон.       Ромка взбадривается, хищно скалясь. — Отлично, тогда поможешь нам с одним дельцем. Приходи за школу после седьмого урока, там тебя Бяха встретит.       Голос Пятифана звучит завораживающе, как гипноз, что Петрову хватает сил лишь кивнуть, провожая затылки хулиганов взглядом. Только позже доходит во что он вляпался, но пути отхода нет. Полный вперёд и свистать всех наверх! Около второго пункта плана медленно рисовалась галочка. ***       Второй школьный день полный стресса. Ромка сейчас бы высказался, что Тоха жмет очко от страха и второй прыскает, нарушая гробовую тишину кабинета математики. О контрольной думать совсем не хотелось, поэтому на парте мальчишки лежал пустой лист в клетку. Только в правом уголке забились фамилия и класс, будто боялись чего-то. Антон сравнивает собственный почерк с собой: мелкий, узкий и напуганный простором тетрадного листа.       Минуты казались вечностью. Блондину удалось изучить каждую морщинку на лице недовольной жизнью математички и каждую голую веточку на деревьях у окна, посчитать сколько пустых ручек в его пенале и в очередной раз разгрызть внутреннюю сторону губы. Но неприятная для ушей трель так и не дребезжала в коридорах. Может, уснула вахтёрша?       Это первая контрольная, которую Антон напишет на два, даже не приложив усилия, чтобы дотянуть до тройки. Первая и он надеется, что последняя. Общение с Пятифановым изначально предполагало в себе снижение успеваемости и раскрашенное лицо, так что ничего нового для себя Петров не находит.       Вопросы о синяках, кстати, удалось избежать благодаря понимающей Полине, которая, оказывается, всегда носила косметичку в сумке. Она молча замазала синее пятно на скуле, добротно припудрив, и испарилась в дверном проёме туалета. Не сказав ни слова. Антон думал в тот момент, что лучше бы она избила его, точно так же как Семён, или кричала или засыпала вопросами. Это было бы всяко лучше, чем холодный взгляд синих глаз и гулкое молчание.       Петров бы с удовольствием поговорил с подругой, обсудил бы всё, что придумал, но почему-то принял решение умолчать. Сегодня, как ему казалось, день молчания. Говорить Морозовой о плане исправления Ромы совершенно не хотелось, да и про избиение тоже. Не горел он желанием сначала с воодушевлением обсуждать её бывшего друга (а может, и не друга вовсе), а потом позориться историей о Бабурине.       Которого, к счастью, в школе не оказалось. Ну, хоть какая-то радость за утро.       После звонка, который, как Божий поцелуй, спустился на головы учеников, Морозова кинула спокойное: «не вляпайся в глупости» и покинула кабинет. Раскушенная губа кровоточила. Вкус металла Антон ассоциировал с ссорами с Полиной. В такие моменты она становилась очень холодной и серой, как металлическая дверь, к которой хоть раз обязательно прилипнешь языком в детстве. И отрывать его было больнее всего. ***       На улице было серо, словно краски всего мира собрали в банку и отложили на дальнюю полку, оставив лишь два цвета — белый и черный. Смешивай, природа, как хочешь, а другие не дадим. Антон ёжится от холода и посильнее укутывается в шерстяной шарф, чувствуя, как краснеют уши. Его мама утром была вполне права насчёт шапки, но он снова её не послушал. Хотел быть взрослее.       Путь за школу пролегал недолгий: пройти метров 200 и завернуть за угол, а там уже должно маячить суровое Бяшкино лицо. Он всегда был таким перед стрелками и допросами, будто заранее настраивал себя на нужную волну. Однако Петров отчаянно оттягивал момент встречи с товарищем, боялся, хотя сам не понимал чего. То ли из-за того, что совершенно не знал, что его ждёт там, за школой, то ли из-за самого Ромки.       Не то, чтобы Антон сильно пугался даже вида Пятифана, потому что сам по себе парень он хороший, но на кой черт ему дружба с другом бывшей подруги? Для чего ему нужна эта связь? Хочет ли он пролезть к Полине через третьего лишнего или действительно слишком добр, чтобы обижать друзей друзей?       За углом действительно стоял Бяша. Нахохлившийся, словно воробей, сжимающий кулаки со сбитыми костяшками и румяный от наступающего адреналина. Антон же с каждым шагом только бледнел, ощущая неизбежность ситуации. Что-то кричало «БЕЖАТЬ», а что-то шептало «иди» и почему-то мальчишка верил лишь тихому шепоту, подталкивающему и завораживающему. — Я уже тебя заждался, зуб даю! — вскрикивает Бяша, как только блондин появляется в его поле зрения. — Пошли, пропустишь самое интересное-на!       Антон не успел даже распахнуть рот, как второй рванул в сторону гаражей, видимо, не желая пропускать зрелище. Какое именно представление сейчас откроется для Петрова остается только гадать, поэтому, поджав тонкие губы от холода, мальчишка бежит следом.       За гаражами драка. Точнее, избиение мальчишки класса так седьмого. Он лежал в мокрой опавшей листве, одной рукой прикрывая живот, а другой макушку. Коричневая куртка стала почти черной, а волосы слиплись из-за влажной травы. Над головами пронесся гул — пролетел над городишкой редкий самолет, разрезающий застывшие облака. Антон тяжело сглотнул, смотря на свернувшегося семиклассника, и подошел к Ромке поближе.       Пятифан смотрел безразлично, словно смотрит не на избитого подростка, а на овсяную кашу, сваренную сонным утром в спешке. В его позе, где руки скрещены руки на груди, где подбородок вскинут чуть вверх, Антон видел власть и уверенность. Себе бы он такого, наверное, никогда не позволил. Заводить разговор первым не хочет, считая, что слова сейчас будут бесполезны — Рома завис в собственных мыслях, как в паутине, поэтому встает рядом, покачнувшись на носочках, пока шайка Пятифана пытается что-то узнать у мальчика. — Че молчишь? — резко поворачивается к Петрову Ромка, пугая блондина так, что ему приходится сделать шаг назад. Хулиган усмехается, удерживая товарища за тонкое запястье, чтобы тот не поскользнулся на грязи.       Это выглядело так нелепо, когда блондин ловит взгляд Пятифана, пропуская удар сердца. Мир, словно в замедленной съемке, размылся вокруг. Один оскал на чужих сухих губах и мозолистая ладонь, обжигающая бледную кожу — всё, что видел Петров.       Антон наконец-то удерживает равновесие, отряхивая куртку от невидимой грязи, лишь бы не сталкиваться еще раз глазами. По разуму ударило, точно алкоголем, и мальчишке приходится выдохнуть через сжатые губы, лишь бы спастись от горечи в глотке и помутнения разума. — Да просто, — снова. в очередной раз. отмахивается Антон. — Думал, что ты занят, вот и встал рядом. — Понятно. Ну-ну, продолжайте, пацаны, — словно лев с вершины горы, командует Ромка, не отводя взгляд от бедного семиклассника. — Тох, ты че-то дерганный какой-то, это после Хряка? — Не, забей, просто нервы шалят, — неловко жмёт плечами Петров.       Нервы действительно шалят. И сердце бьется быстрее обычного, и кровь кипит в ушах, и в груди какой-то спазм, и на лице вдруг выступил румянец, поджигающий щеки не хуже газовой горелки. Кажется, Антон заболел после вчерашней прогулки под проливным дождём.       Чтобы хоть как-то отвлечься от непривычного состояния, парень осматривает причину сегодняшнего сбора, которую теперь трясут за куртку, крича что-то в ухо. Избитый держится удивительно крепко — молчит, словно склеил рот «Моментом». Не проронил ни единой слезинки, хотя, Антон уверен, тело у него уже болит от ударов и покрыто гематомами. Одна из них медленно проявляется на глазу. — Может, хватит с него? — робко спрашивает блондин почти шёпотом, словно говорит что-то неправильное.       Рома останавливает суровый взгляд на товарище и снова усмехается. Наверное, подумал, что Петров какая-то неженка и не умеет по-настоящему добиваться нужной информации. Но на самом деле, Пятифан как-то удовлетворенно смотрит вперед. Ему действительно понравился вопрос Антона. Он напоминает Ромке маленького котенка, крохотного и подбитого, которого хочется забрать домой, чтобы напоить теплым молоком и пригреть под пледом.       Антон — донельзя добрый, нежный и аккуратный, не желающий зла другим. Рома — уверенный, не терпящий вранья и умеющий проучать других.       Они разные. Но Ромке сейчас кажется, что Антон подходит ему больше всего. Как друг, конечно. — Пока не заревёт — не отпущу.       В Пятифане есть что-то такое, что невозможно разгадать. Это похоже на самый сложный уровень судоку или пример, где забыли поставить минус. В нем таился какой-то ребус, который Антону непременно хотелось понять. Чужие темные оки смотрели по-хозяйски дерзко, нагло и уверенно, словно он знал всё на этом свете, словно он — сам свет. — В смысле? — Петров поправляет съехавшие очки и устремляет взгляд на глаза мальчишки, который уже держался из последних сил, чтобы не заплакать. — Заревёт — отпущу.       В маленькой голове блондина крутились ржавые шестерёнки, пытаясь сообразить, что же хочет донести до него гопник. Ничего, кроме низкого баса отца не приходило в голову: «Мальчики не плачут». Так папа говорил каждый раз, когда Антон плакал из-за бездомного котенка или отказа от поездки в Диснейленд. Сейчас, конечно, он уже перерос этот период, когда при каждом печальном видеоролике по телевизору накатывали слезы, однако понять сказанную отцом фразу так и не смог.       У всех есть право на эмоции. Любые: смех, слезы, печаль, отчаяние, удивление, злость. Так почему же мальчишкам запрещают плакать, почему считают, что слеза на щеке пацана это неправильно? Неправильно считать, что ребенок с обостренными эмоциями — плакса. Неправильно его за это ругать. — Он сказал, что никогда в своей жизни не плакал, — объясняет наконец действия своей шайки Рома. — Ну, и поспорил со мной, что я не заставлю его даже слезинку проронить. Дебил.       Антон понимающе кивает головой, замечая, как по щеке семиклассника течёт слеза. За ней еще, и еще, а после мальчишка почти рыдает от страха и боли. Пятифан победно улыбается и громко свистит. — Хватит с него. Все свободны.       Рома еще долго о чем-то говорит с семиклассником, пока тот задыхается от нахлынувших эмоций. Он что-то ему объясняет и хмурится, когда мальчишка рассказывает что-то в ответ. Не кажется, что сейчас Пятифан объясняет «пацанские понятия». Скорее, разговаривает с подростком по душам, заставляя вылить все эмоции на грязный асфальт, буквально захлебнуться в них.       Антон долго стоит и ждет друга, наблюдая за искренним разговором мальчишек, будто это что-то непристойное. Отводит взгляд, стараясь не мешать. Не знает зачем, почему и для чего, но отчаянно ждёт, словно следующим после семиклассника будет сам он. Роме хочется доверить все секреты, разложить их, как козырные карты прямо на столе и рассказать про каждую. То, что скрывается в потемках детского сознания только перед Пятифаном сдастся с поличным. — Пойдем, Антоха, нам пора, — блондин не замечает, как хулиган оказывается рядом.       Ромка шагает из темного закоулка, чтобы поскорее оказаться на шумной магистрали. Они оставляют плачущего подростка совершенно одного, среди кучи железных коробок. — А куда? — вырывается из уст Петрова.       Антон не видит, но Пятифан хитро ухмыляется. — Узнаешь.