Честь и Достоинство

«Внезапу смятение распростерло мрачный покров свой по четам веселия, улыбка улетела со уст нежности и блеск радования с ланит удовольствия»

Петр Ильич Ростов, как вам доподлинно известно, был из тех безрассудных храбрых малых, которые и в неслыханной силы мороз, и в слякоть, и в слепую метель, где вероятность замерзнуть гораздо больше, чем шанс остаться в живых, всегда вырываются на улицу и только с помощью Господа Бога, который очень любит глядеть на эти милые храбрость и безрассудство, добираются до нужного места (будь то офицерский штаб, деревня, где расположились партизаны или же лагерь, где отдыхает после сражения отряд), не погибают, не застревают в грязи, а только все храбрее становятся и безрассудней, полагаясь, как пропащие игроки, на удачу, думая, что она полюбила их юношество и теперь не отстанет до конца длинной дороги, сражения или же их жизни. Однако, как в начале было мною сказано, описание это нашего отважного гусара вам известно, потому сейчас лишнее или скучное. Надобно вам знать лишь то, что несмотря на всю свою взрослость, которой так хвастал всем своим знакомым наш милый Петя, старых добрых друзей детства он отпускать от себя не хотел, и в этот раз вместе с ним показывать свои геройство и бесстрашие армии русской и армии двунадесяти языков спешил его верный товарищ — Федор Оболенский, в роковую минуту страстного порыва сердца Ростова, готового биться за Государя-Императора и Отечество, подтолкнувший друга на подпись одного документа, позволяющего не учиться в университете, а добровольно служить, сразу же приписывая будущему герою и защитнику государства честь и благородство, потерявшие свою ценность в некоторых офицерских полках. И вот сейчас эти два юных сердца быстро стучали, будто стараясь успеть попасть в ритм топота лошадиных копыт, тела мальчишек горели, — больно от мороза, приятно от чувств страха, опасности и готовности, слившихся воедино, подогревая кровь. Замечательные их мундиры насквозь промокли от снега, кивера все время норовили съехать с головы, а сапожки постоянно соскальзывали со стремени. Ветер хорошо старался и не уставал щипать мальчишек за их оголенные шеи, руки, носы, щеки, уши и подбородки, вьюга — верный военный союзник сильного ветерка, тоже не отставала от бедных подростков и их уставших, давно не кормленных лошадей, без остановки промчавшихся пять верст. Она, эта злодейка-вьюга, не только злила мальчиков постоянной атакой бесконечным потоком маленьких снежных иголочек-пуль по их уставшим глазам, которым приходилось ежесекундно закрываться, дабы не ослепнуть или, чего хуже, серьезнее не раздражиться, но и потрясала своей удивительной хитростью! Ничегошеньки по близости и вдалеке не разглядеть, голову в сторону не повернуть, лошадям не свернуть, — и все-то генеральша Вьюга, полностью оправдавшая свою принадлежность к женскому роду мстительной жестокостью. Ну да не она страшна, а ночь, тихая-тихая, мертвая. Она моментально подействовала на молодых гусаров, словно обладала свойствами пули, так же быстро и незаметно проникающей в живое горячее тело. И именно тогда-то (после того, как Ростов и Оболенский прислушались, расслышали наконец страшный гул ветра, единственный отзывающийся в темноте) руки их, и без того трясущиеся от холода в тоненьких беленьких перчатках, задрожали, а за ними и все тело, в юных бесстрашный головах завертелось губительное эхо свирепого Ветра, заключившего мирный договор с достойнейшим соперником своим, а теперь союзником — Великим Морозом. Тишина, а точнее ее поразительный отголосок — вой, не мог оставить равнодушным ни одного служащего, все более отчетливо напоминая о свисте пуль, в сумраке ночи кажущимся пророческим, предсмертным… Мальчики невольно переглянулись, однако из-за метели, напускавшей в глаза пыль от снаряда-снега, они не смогли разглядеть физиономий друг друга, оставаясь в неловком незнании чувств рядом находящегося. Не могли храбрые гусары и вьюгу постараться перекричать, по собственным убеждениям — не желая мешать дружеским переговорам могучих стихий… по настоящей же причине — из-за страха, вонзившегося в их сердца, словно штык ружья, точно проникающий в грудь отважного воина. Была и еще причина, но более скучная и здесь без лишнего понятная — оба товарища осознавали без слов, без дополнительных перемигиваний, что если страх свой сейчас же не победить, фантазии свои детские не усмирить, глаза сейчас же не раскрыть, голову не поднять, не постараться, не приложить усилие отыскать вдали хотя бы отдаленный намек на светящееся нечто, пусть то был бы и огонь противника или лагерь с пленными, — они погибнут, ибо сейчас их жизни зависят не только от них самих, но и от лошадиных сил, быстро, как кровь, покидающих измученных животных. Однако осознание и понимание сложившейся неприятной ситуации, можно было бы даже сказать, фатальной, — но об этом позже, — почему-то все никак не подталкивало сослуживцев заговорить друг с другом, думая, что будет с ними, если произойдет что-то непоправимое человеческими руками, и то ли это происходило из-за глупости, безрассудства и малодушия, то ли дело было в их изнеженном воспитании, благодаря которому дети вообще неохотно раскрывают на морозе рот, боясь, видно, заморозить себе горло (а другой вздорной причины и не вижу). Право, удача, решившая сопроводить эту изнеженную юность, на зло им улыбнувшаяся (и уж явно предупреждая этим самым о чем-то страшном, что настигнет их в ближайшем будущем), раскрыла Оболенскому глаза и ему приветливо мигнул один слабый огонечек, находящийся в версте от них, тут же показались и покосившиеся темные избы, свидетельствующие о заброшенной жителями деревеньке, мелькнули и жилые домишки, от златого света на глазах расплывающиеся. «Вот оно! Наконец! Спасены!» — радостно застучало в груди у мальчишек да так сильно, что, к сожалению, и в голову им опьяняюще больно ударило, заставляя гусаров забыть о злых окоченелых французах, которые таиться могли где угодно, естественно до тех пор, пока народная дубина войны не ударит им в спину. Но бойцы также забыли про то, что находятся при легком оружии, забыли, что на их киверах двуглавый орёл, забыли, что имеют ужасный акцент. Юноши развеселились, улыбнулись ночи и вьюге, Петя натянул на себя поводья, заставляя лошадь встать на дыбы и, сверкнув Фёдору своей хитрой-детской улыбкой, мило расположившейся на мокрых, порозовевших от мороза губах, пустился во всю прыть, негласно объявляя Оболенскому соревнование, не очень-то нужное вымотанным лошадям… А теперь же позвольте отвлечь вас ненадолго, — хочу сказать несколько слов о неизвестной этой деревне, к которой так безжалостно гнали своих бравых коней наши отважные герои. Но только несколько слов, не больше абзаца! Она, — эта деревушка, как ни странно, выглядела так, как обычно выглядят опустевшие деревеньки, потому не внушала страха издалека, однако, рассматривая вблизи каждое домишко этого заброшенного пункта, почувствуешь, как все внутри съежится, неизвестно отчего. Да, тут и зверей было мало, и партизаны, верно, никогда здесь не останавливались, и французский говор, уверен, так же быстро умолкал в здешних местах, не успевая распространиться в стареньких избах, как и появлялся... Подскакав чуть ближе к деревушке, мальчики неприятно поморщились, замечая с неудовольствием, что в воздухе этого места есть что-то неприятное, пусть глазам им и открывалась только малая часть от той страшной картины деревни, которая видна днем оставшимся в избах бедолагам-старикам. И пусть была ночь, пусть сильный ветер продолжал атаковать спины мальчишек, хлестать, подкашивая, по ногам их выносливых коней, молодые гусары продолжали стоять на месте с серьезной миной на лице (а я стыжусь и не решаюсь прямо сказать вам, что в голову обоим не раз приходила мысль в эти быстрые пять минут вновь оседлать коней и ехать дальше, миновав деревню, не оправдавшую их ожидания, расстроившую их настроение). Но, благо, лошади стали фыркать и упрямиться, — юным бойцам пришлось остаться, спрыгивая со своих верных коней, боязливо оглядываясь по сторонам, — не стоит ли кто за тем темным углом развалившейся избы? не курит ли за тем сгнившим колодцем французский офицер? не слышно ли из открытых окон того дома злых иностранных речей? Но — тишина. Тишина и тихое-тихое завывание ветерка, уставшего воевать с отважными гусарами, спокойно напевавшего какой-то грустный мотив, обычно используемый композиторами в песнях о войне, о походах великих князей, о полях, о сырой русской земле. Мотив, предвещающий близость следующего, решающего, смертельного боя. Оболенский и Ростов нехотя направились к первой избе, в которой мигал свет, не зная осторожности, полагаясь на удачу.

***

С мерзким, неприлично долгим скрипом, отворилась дверь в теплый деревянный дом, впуская в него холодный ветер, и Петя вошел, приказав незадолго до… Оболенскому заняться лошадьми. Но вы не подумайте, друзья, что Ростов в этот раз поддался безрассудству, специально отсылая подальше своего приятеля, торопясь распахнуть дверь, проявляя храбрость, показывая всего себя, практически безоружного, беззащитного глупца-гусара, сунувшегося в берлогу к французам, захотевшего жертву, геройства и славы, — нет! В этот раз Петр Ильич поступил благоразумней, заглянув в щелку двери, прислушавшись к тихим невнятным говорам тройки солдат, сидящих в тепле, определяя не наверняка, а точно, что сегодня голубушка-удача улыбается ему с Оболенским, что за деревянной стеной в этой старой, уцелевшей от французов избушке сидят русские! Русские офицеры! Право, не буду более томить вас оправданиями Пети, оправданиями его смелости и все того же безрассудства, которые смогут покинуть ветреную голову только по истечении двадцати лет. Скажу лучше в нескольких словах о том, как этот храбрый и безрассудный юноша вошел в избушку, в каком виде предстал он перед офицерами, которым не знал цены: Фигура его была скована, сжата от усталости и волнения, черненькие глазки быстро перебегали с одного предмета в избушке на другой, ноги едва заметно от холода дрожали. Форма была слегка велика ему и, намокнув от талого снега, казалась тяжелой, а своего обладателя делала неуклюжим, еще более сковывая движения, особенно в руках. С кивера, еще более перекошенного на бок, чуть-чуть и закрывающего глаза, скатывались на пол грязные капли снега, румяные совсем пунцовые от мороза щеки его горели ярче вдохновлённых, полных восторга и гордости глаз, вся фигура гусара, пусть и казалась изумленным офицерам смешной и глупой, пусть, на первый взгляд, представлялась странно мрачной (а все от того же мокрого снега, сделавшего впитавшую в себя ткань на два тона темнее), но добродушная наивная улыбка Ростова на мокрых розовых губах спасала образ мальчика, от одного взгляда на который хотелось рассмеяться, а потом и умилиться. — Здравствуйте, господа-офицеры! разрешите переночевать? — снимая с головы кивер, скрывающий от глаз его растрепанные черные волосы, продолжая улыбаться, проговорил Петя. И вся глупая фигура мальчика поддалась вперед, а глаза начали с восхищением рассматривать трех взрослых солдат. Один из них был блондин и совершенный красавец, весь вид его кричал о том, что он тот самый офицер из известного рассказа, для которого честь и благородство врожденных чувств превыше всех остальных человеческий качеств, а отечество навсегда вытеснило из его сердца великосветских дам, пусть он и главный жених с известной фамилией. Его темные глубокие глаза прищуривались, рассматривая молодого гусара, а рот с широкой ухмылкой продолжал жевать папиросу. Статности и возраста ему также придавали тонкие усики, совсем не шедшие к его лицу, оттого и старевшие его на несколько лет. Другой боец, сидящий от знаменитого приятеля своего справа, был моложе его, наверно, года на два, однако полнота этого низенького прапорщика его не красила, в выигрыш перед товарищами не ставила, потому о молодости его никто не заговаривал. На лице этого черномазого сейчас выражалось полное неудовольствие, будто приход Пети отвлек его от дорогого лакомства или же прервал его во время важной речи, после которой два сослуживца тотчас должны были зауважать его. Да и вообще весь наряд, все существо этого упитанного господина, больше похожего на гигантскую крысу, могли вызывать только отвращение к себе, однако и в этом «молодце» Ростов нашел что-то необыкновенное, что-то достойное, благородное, что-то офицерское. Находился в комнате и еще один солдат, но его лицо и тело были до того просто сложены, до того он походил на всех тех посторонних бойцов с великих полотен художников, что только рот разинуть можно было от удивления. Ни единый мускул этого молодого мужчины, кажется, никогда не дрожал никак у других, выражение лица всегда оставалось спокойным, не замечал никто, чтобы тусклые серые глаза этого человека обыкновенного сияли, уголки губ его лишь слегка приподнимались или же опускались в зависимости от лада, в котором был рассказан анекдот или обыкновенная грустная история. Лоб его хмурился только однажды, но эта история долгая и поразительная, волосы всю его жизнь (не считая детства и бессознательного отрочества) были одинаково уложены. Шинель, кожаные сапоги, перчатки, оружие, штаны, — все было просто, как у большинства. Посмотрев на одеяния этого человека, нельзя было сказать, нового ль оно или уж поношено. Когда Ростов вошел и когда начал осматривать его и двух других офицеров, он, этот молодой человек, не шевельнулся, продолжая стоять и поглядывать в окно, равнодушно наблюдая за снежинками, отчасти только слушая своих приятелей, не стараясь и, верно, никогда не желая быть к чему-нибудь вообще причастным, ежели это не касается прямо его удовольствия. Но Петя и в нем увидел нечто, потрясающее его воображение, и больше всего этим в дальнейшем и удивлял меня. — Позвольте, пожалуйста, мне и моему товарищу переночевать, — повторил зачем-то Ростов уже сдержаннее и тише, благоговея перед офицерами, краснея перед ними. — Ну, у нас тут не… — начал было пыхтеть и возмущаться прерванный Петей прапорщик, но его резким жестом руки остановил благородный офицер, приподнимаясь со скамьи, и со словами: «Полно, Григорий Алексеевич, не держи обиду на невинных, я бы все равно через минуту остановил бы тебя», подошел ближе к оробевшему гусару и, наверное, чтобы... Но в этот момент дверь с тем же противным скрипом, что и ранее, отворилась, и через пару неловких для офицеров, чей покой был нарушен вновь, несколько раздражительных и нетерпеливых секунд из-за нее показался Оболенский, боязливо оглядывающийся и от мороза шмыгающий носом. Он не произвел того приятного впечатления своим внешним видом, как давеча Петя, а только смутил честного и благородного фамилией солдата, которого появление Федора, пусть за минуту до и предупрежденное, неким образом поколебало. — Это, я так понимаю, ваш товарищ? — как-то сквозь зубы было произнесено из приличия честным офицером, однако быстро же после морщины на лбу его разгладились и на лице появилась приторная улыбка. Петя кивнул, смущаясь и аллея за своего приятеля, благородный родом пригласил гусаров присесть и снять с себя потяжелевшие шинели. Однако наши герои-гусары не торопились сдвинуться с места, неловко переступая с ноги на ногу. — Ничего не стесняйтесь, мокрыми и холодными оставаться вам не позволим, — тут же, будто бы и не было некоторого замешательства, будто бы и нет его, ловко начал распоряжаться офицер, не замечая или охотно замечая, но не производя никаких действия, как конфузятся его гости, и так бойко, с такой радостью и приятной суетливостью, присущей обычно большим домам, в которых все так же волнуются перед приездом сына, отца, брата или жениха с войны, да с такой для его приятелей, знающих хорошо, как друг их на самом деле в таких ситуациях поступает, комичностью, что у всех вызвал улыбку, вместе с тем возбуждая в товарищах своих смешанные чувства. «Явно ведь что-то замышляет, вон как начал, лучше чем с нами с мальчишками обращается… и что он вдруг вскочил... нелепость!» — думалось Григорию Алексеевичу, которому сослуживец его надавал в эти секунды заданий. Молчаливый же друг обоих офицеров ничего не помышлял, пусть и попадал под обстрел приказаниями. — Dmitri, mon ami, a mis du bois de chauffage sur le poêlе, — радостно тараторил благородный офицер. — Григорий Алексеевич, in vino veritas, ты знаешь, исполняй! Ну что же вы, друзья, все стоите и мерзните! Dmitry, eh bien, pour le bien de l'invité, éloignez-vous de la fenêtre! Прошу вас, je vous prie… Oh merde!! je n'ai même pas pris la peine de me présenter moi et mes amis! et après tout, on va tous vous servir un peu ce soir… — Послужить? Нам?! — вздрогнул Петя, каменея от смущения и еще больше прирастая к своему месту. А между тем внутри него все переворачивалось от удовольствия и благоговения, таяло, расплываясь в счастье и гордости. — О, перестаньте, — подхватил офицер, довольно странно, как показалась Оболенскому, все это время внимательно изучающему физиономии офицеров, прищурившись, — я имею ввиду… ну да об этом после. Сослужим мы вам службу хотя бы и тем, что предоставим еду и питье. Ну, да до этого недолго… Алексей Коротков! для друзей просто Alex, — представился вдруг офицер, специально смешно притопнув ножкой и качнув головой, протягивая руку для пожатия сначала Федору, потом Пете, держа его руку в своей, теплой, неприлично долго, так что складывалось впечатление… ну да эти мысли, ударившие в голову сбитому столку Оболенскому, были прерваны сладким голосом Алексея: — А к вам как обращаться, господа? — Петр Ильич Ростов, а это друг мой… — Федор Оболенский, — сухо произнес гусар, все еще присматривающийся к солдатам, обращая все свое внимание теперь на Григория, расположившегося на скамейке позади Короткова. Не давала покоя Феде крысиная ухмылка этого упитанного господина, устремленная в потолок, где растворялся табачный дым от его толстой сигары. Между тем, какие-то слова Пети, с чувствами восторга и глупой робости сейчас сказанные, вызвали умиление и короткий смешок у Алексея, быстро переглянувшегося с Дмитрием, с свойственным ему спокойствием разглядывающим Ростова, слега приподнимая уголки своих губ и тихо за товарищем своим усмехающимся. — Я... простите, господа, — заговорил вдруг Оболенский, более Пети смущаясь этими взглядами и откровенно неприличными ухмылками, выражая всем своим существом недоверие и... показывая некий страх, закрадшийся в его душу, не успел Коротков и рта раскрыть, — нам бы с Петей на минутку сейчас выйти... на пару слов… да и смущать вас… вот, вы говорили… кажется, мы прервали речь Григория Алексеевича… мне, право… да мы пока еще и не… — Как! Что вы? Куда? — удивленно вскрикнул Алексей, испугавшийся неожиданного хода своего противника, тут же отворачиваясь от приятелей, прекращая светиться дружеской улыбкой, приготовляясь ступить смелее. — Так... мы только… — Ну, извините, Théodore, раз "так" и «только», то и думать — не думайте, а садитесь ко столу, — в сдержанном тоне начал Коротков, как обычно начинают говорить, а вернее, упрекать своих внуков бабушки-крепостницы, то есть — серьезно, но быстро смягчаясь, — Друзья! — тут же и повеселел Алексей, — ведь вы и высохнуть не успели, не успели и шинельки свои снять, а уж я вам говорил! просил вас себя не стеснять и зря не мерзнуть! — так засуетился Коротков, теперь настойчивее и быстрее отдавая следующие, здесь мною не приведенные приказы, разбрасываясь пустыми любезными словами, французскими словами, будто между прочим касаясь то плечика Ростова, то его прямой спины, — спрятанных под толстой курточкой, в конце-концов одерживая победу над несколько скованным неловкостью и смятением Петром, — усаживая его за стол подле Дмитрия, словно с барышни, снимая с гусара шинельку, оставляя его, немного поёжившегося от холода, покорно поблагодарившего, в одной тоненькой белой рубашонке, не считая, конечно, ног, тепло одетых и обутых. Федя же медлил садиться, и то ли дело было в том, что перед ним никто так, как перед его товарищем, не крутился и не предлагал ко столу, то ли юноша из-за раздумий своих серьёзных, из-за чувств внутри скверных и каких-то несправедливых предположений подумывал вовсе и не оставаться в этой тесной избушке, хорошо освещенной несколькими свечами. Правда, он только лишь чуть-чуть помедлил, а потом покорно опустился на лавочку против Пети, оказываясь рядом с полным прапорщиком, не переставая приглядываться к офицерам, с скрытым презрением на него глядящим. Но Оболенский не знал причину этого презрения да из-за заложенных в голову правил и не предполагал, а может быть, все из страха боялся предположить значение его. Он другое с ужасом замечал — на лицах-то офицеров красуется победная улыбка, для них, кажется, нечто уже предрешено — подожди только немного. О, Федор тогда постарался не глядеть и на Петю, полностью уж состоящего во власти своих благородных друзей и защитников. Но тут, дорогие друзья, и другая причина — вид гусара. Этот юноша сейчас глупо смеялся, сидя в студенческих брюках, в белой простенькой рубашечке и с динамо-снарядом в сердце. Но обращали внимание, конечно, не на это, — его милое личико, черты которого в силу возраста не были грубы, бросались в глаза из-за юношеской нежности, так схожей с нежностью лица женского, а потому и были одобрены улыбками и вниманием. Но о дамах напоминали офицерам и пухлые влажные губки Ростова, и его глубокие глаза, черные, как бусинки, переливающиеся в полусвете, с любовью смотрящие на Алексея и Дмитрия… Да, Оболенский сам ужасно часто за эти блестящие глазки, за эту милую особенность лица дразнил Петю. Правда, замечал это, в некотором роде, смешное сходство Ростова с барышней всегда только он один, потому и не обидно было гусару. А теперь же Оболенский замечал без удовольствия, что во взгляде Короткова, смотревшего на Петю, как охотник на жертву, мелькает чуть заметной искоркой эта догадка, вернее даже, точное замечание этой особенности. Но, простите господа, прервемся на минутку, ибо в этой части повествования нельзя пропустить, возможно, скучное, но, однако ж, нужное описание стола, за который сели герои, вернее, блюд, стоящих на нем, так сначала ничем не примечательных, но потом (как только Оболенский обратил внимание на еду и питье) вызвавших у Федора изумление. Блюд на деревянном столике стояло немного. Было мясо, конечно, большой кусок сыра, белый хлеб, без вина — никуда, — стояли три бутылки какого-то красного. Нельзя было не заметить большой мешок под столом, из которого торчали овощи, и маленький серебряный чайничек, видно, специально припрятанный. Оболенский так и замер, не находя слов своему удивлению, но понять его было просто. «Ну… к-как же это… по стране голод гуляет… этаких блюд теперь нет ни у кого…» — соображал Федор и прав ведь был, однако у Алексея тотчас нашелся бы ответ: «Гуляет, верно подмечено, да до нас, как видите, не дошел еще… но не переживайте, Théodore, — в скором времени, в скором времени». Оболенский даже представил себе его противную улыбочку, но тут офицер благородный действительно заговорил, а потому и на сей раз прерваны были рассуждения молодого гусара. — Ну-с — встал из-за стола Коротков со стаканом вина в руках, обращая на себя всё внимание присутствующих, косо поглядывая на Федора, смотрящего специально в сторону, нахмурившись. — Кхм, по случаю приятного знакомства можно и осушить пару-тройку стаканов. (Désolé messieurs, les verres à vin sont en rupture de stock), — и, под тихий смех довольного прапорщика, ожидавшего сей момент осушения, чай, с самой той минуты его невольного отложения, под странную ухмылку, некрасиво перекосившую все лицо Дмитрия, и под кроткий и покорный взгляд Ростова, наблюдавшего за руками офицеров, крепко держащими стекло, чокнулись, не смотря на Оболенского, отвернувшегося от солдат и своего приятеля. — Ну что же вы не пьете, Théodore? — начал через некоторое время Коротков, нехотя замечая беспокойство Ростова насчет чувств Федора, в очередной раз Алексея тревожащего. Но Оболенский лишь только вопросительно-безнадёжно посмотрел на мучителя своих чувств и вновь отвернулся от Короткова, развеселившихся Дмитрия, разговорившегося с Ростовым, и прапорщика Григория, ни на минуту не отвлекающегося от еды. — Ну, уж это неприлично! — несерьезно нахмурился Алексей, еще чуть-чуть, кажется, и шутливо топая бы ножкой. — А точнее — это не только неприлично, но и глупо! Ибо… если есть вино, то надо же кому-нибудь его пить, а? — Алексей немного помолчал, замечая, что Федор намеренно ему не отвечает, — Послушайте, Théodore… — Я не «Теодор», я Федор! — нажато было на курок. Оболенский вскочил со своего места и неосторожно начал выкрикивать: — Как вы смеете? Как у вас язык поворачивается! Да и кто вы такие, Господи! В Москве штрафуют фрейлин Императора за использование привычных нам «мон шер», к которым привыкли с детства, а вы так спокойно без надобности говорите «Теодор»! Неужели же вам не стыдно так часто говорить на французском… Неужели… — но Оболенский не закончил своей пылкой речи, напугавшей Ростова, удивившей прапорщика и его обыкновенного приятеля. С улыбкой прервал его сладким голосом Alex: — Милостивый государь, Фе-е-eдор! Какая вздорная вещь вызвала у вас эту ярость! Не хочу с вами из-за этаких пустяков ссориться, посему разъясню тем же очевидным: если же существует (и уж который век!) французский язык, то отчего же не говорить на нем? — Отчего же не говорить?! — в отчаянии произнес изумлённый Федя, потерявший вдруг надежду услышать от героя своего детства слова о чести и благородстве, медленно присаживаясь, как боец, так же медленно опускающийся со штыком в груди на грязную землю, — Но мы ведь… мы можем погибнуть от рук французов… — бессмысленно забормотал Оболенский. — И что же? И что же! От этого не говорить мне по-французски? А если меня убьете вы? А если гражданская война — вы на каком языке разговаривать будете? Немым сделаетесь? — с изначальным спокойствием, но и с безумным интересом продолжал говорить, улыбаясь, Коротков, с удовольствием замечая, как Ростов, не обращая на бессмысленный конфликт между любимым приятелем и уважаемым офицером больше никакого внимания, выпивает вместе с Дмитрием третий стакан крепкого вина. — Если понадобится — сделаюсь… — без раздумий произнес Федя, вновь поднимаясь со скамьи и готовясь уже что-то новое выразить, пусть бы и в тоне виноватого, но Коротков окликнул его, в последний раз перебивая: — Вы сходите лучше с Григорием Алексеевичем за дровами, чем даром-то болтать. У нас, Федор, они быстро кончаются… — Хорошо, — немного погодя коротко ответил Оболенский, думая давно покинуть, пусть бы и на несколько минут, душную комнату, и тихо вышел, не дожидаясь ворчливого прапорщика, недовольного вновь тем, что из-за пустяков и ребячьей шалости выгоняют в мороз на улицу. — Ну, вот и замечательно, — потирая ладони, произнес между прочим Коротков, с удовольствием присаживаясь на одну скамью с Дмитрием и Ростовым, чье тело продолжало подрагивать от холода, из-за чего и вино чаще им выпивалось. Алексей легонько похлопал гусара по спине, мигнул Дмитрию, не имея возможности прошептать нечто на ухо, и, взяв пятый для молодого гусара стакан с крепким напитком, поднес к его губам. — Еще один… один стаканчик… только один, — прошептал Коротков, поддерживая стекло, странно следя за жадными глотками Ростова. Однако, неожиданная неосторожность — дрогнула рука и немалое оставшееся содержимое стакана потекло по подбородку Пети, быстро прячась за белую его рубашку, моментально окрашивая ее в блеклый алый цвет, оставляя на бледной коже скоро впитывающийся сладкий след, вызывая мурашки, пробежавшиеся по всему телу Ростова, в миг бы покрасневшего, сконфузившегося, ежели бы голова его тотчас и не перестала соображать, ежели бы глаза тотчас не сомкнулись, не желая более раскрываться, ежели бы ветреная головка его не склонилась на бок, а все тело гусара невольно не покачнулось и не облокотилось сейчас же на Дмитрия, в миг его поддержавшего, ежели бы тепло напитка и радость врожденных чувств не заставили мальчика отдаться сну, покойно дыша под зорким наблюдением благородства и чести, и милой удачи, посмеявшейся над сонной улыбкой Ростова и убежавшей. Офицеры снова переглянулись. Переглянулись и ухмыльнулись, обводя сверкающими глазами стройное тело молодого гусара, покойно вздымающееся и дрожащее со вздохом, ослабленное винным ядом и забвением. — «Озарённый лик [сей] мне дороже всяких Колесниц лидийских и конеборцев, в бронях блестящих» и слаще юности пропащей, подавай всего его, — прошептал, тихонько смеясь, Алексей, и тут же поднес к губам своим нежную ручку Ростова, схожую с женской, маленькой, не изуродованной тяжелым военным трудом. О, он приготовился целовать каждый пальчик на этой ручке по несколько раз, а потом на колени вставать и смеяться, припадая вновь к милому запястью, не отрываясь от него, тоненького, будучи пьяным не только головой и сознанием, но и телом, вспоминая о своих честолюбивых снах и сладострастных мечтаниях, коих продолжительность смела прервать война. — Ну, неправда ли, он барышня? Не правда ли, красавица? — в юношеском восторге хохотал Коротков, пуля в голове которого, отдавала болью в плечи, в грудь, и в низ, а неизвестный яд, которым был пропитан металлический шарик в голове Алексея, ударил наконец по сердцу и то быстро застучало, заставляя офицера вздрогнуть и, подняв взгляд, застыть пораженным, наблюдая за ангельским личиком Ростова, светящимся невинностью и кротостью, теперь отчетливо напоминающим детскую головку четырнадцатилетней дочки губернатора того скверного города К-ка. Алексей с обострившейся, разболевшейся вдруг язвой в груди, внезапно припомнил ее, тоненькую, припомнил розовые щечки этой милой невинности, припомнил точно такие же пухленькие губки ее и с чувством поцеловал полураскрытые, вот-вот! именно такие же губы спящего мальчишки, специально будто уснувшего, да пусть бы и по вине офицеров. Дмитрий же между тем не выпускал из головы мысль другого рода, совсем не романтическую, не проникнутую похотью и не глупо-героическую. Его французское сердце и русскую голову занимала мысль о завтрашнем утре и не покидала идея застрелиться. Он медленно касался оголенной шеи гусара сухими губами и, содрогаясь от необыкновенного волнения в крови своей, шептал: «О, зачем живет такой человек… зачем в такую минуту подсылают к нему дурочкá-гусара…» и проч., и проч. И стыдно алели щеки неизвестной фамилии полковника, и сам он погребал себя, расстегивая маленькие белые пуговки рубашки Пети быстро, одну за другой, поскорее стягивая ее с неприлично круглых плеч Ростова, и тут же прислоняясь ухом к оголенной груди, к сердцу, мальчика, вслушиваясь в ровный тихий стук его храброго сердца. Более ни один из офицеров не проронил ни слова. Никто из них более и не вернулся к первым чувствам, окатившим их с головой, перевернув весь внутренний мир, нарушив душевный покой их, давно уж сравниваемый с полем, после сражения забытым, покрытым удушающим пеплом войны. Они, забыв обо всем, наслаждались коротким мгновением, в скором растаявшим в воспоминаниях и памяти сна. И с восхищением, и как будто со страстью, как бросается убийца на тело, и тащит, и режет его; так и Коротков, осмелев, с огнём в глазах и безжалостной резкостью во всех своих движения, начал прикасаться губами уже не только к лицу, к плечами и к ручке Ростова, но и к выпирающим косточкам внизу живота, забывая об Дмитрии, державшем отяжелевшее сном тело гусара на себе, обняв правой рукой его грудь, наблюдавшем за смелостью своего товарища, дарившего дорогие поцелуи, купленные не стыдом, а пропавшей будущностью, с теми же налитыми горячей кровью глазами… Немного времени прошло, прежде чем Алексей начал повелительно двигаться вперед, а тело мальчика послушно и покорно следовать за ним, без искры воли, без замирания в сердце, только с долей сознания. Неслись секунды и перед Дмитрием, расцеловавшим всю шею Ростова, ставшую в некоторых местах бледно-розовой. С живым трепетом он продолжал свой сон, крепче прижимая Ростова к своей груди, наслаждаясь единством с собой. И не возвращался Оболенский, и мерзкий прапорщик над головами не дымил. Ни одной звездочки не сияло на небе — никакой луч не мог осветить заблуждения.