То, что случилось в Окинаве

— Годжо-сенсееееей! Сатору лениво приподнялся в кресле и посмотрел поверх очков на своих студентов. Юджи стоял перед ним и переминался с ноги на ногу, стараясь унять возбуждение, Нобара за его спиной выглядела куда более спокойной и давила насмешливую ухмылку, но предвкушающий блеск в глазах выдавал её с потрохами. Даже Мегуми, забравшийся с книгой в самый дальний угол, стрельнул в их сторону взглядом и тут же отвернулся, поняв, что был замечен. — Годжо-сенсей, а Годжо-сенсей? — Я тебя внимательно слушаю, мой любимый ученик, — иногда он забывал, что эти трое, сильные и серьёзные, на самом деле ещё такие дети. — Ну… Сейчас май, скоро лето, все спокойные и всё такое… работы мало… Да прекрати ты! — Юджи тараторит, останавливаясь только от тычков Нобары, шипящей быстрее переходить к делу. Наблюдать за ними — одно удовольствие. — Вот я… мы и подумали, может сгоняем куда-нибудь отдохнуть? В Окинаву, например. У них как раз океанариум открылся после ремонта… От одного упоминания Окинавы Сатору прошибло током и выбросило куда-то далеко из общажной комнаты отдыха. Слова продолжающего тараторить Юджи смешались, смазались и превратились в белый шум, картинка перед глазами размылась. Он открыл было рот, чтобы произнести хоть что-нибудь, прервать речь ученика и самому выдохнуть то, что так сдавило лёгкие, но в горло будто гальки насыпали. — Я не езжу в Окинаву. Никогда. Юджи с Нобарой отошли на шаг, когда Годжо выскочил из кресла, и молча переглянулись, обменявшись растерянными взглядами.

***

Сатору действительно надеялся напугать эту засранку Аманаи морским огурцом. Кто знал, что эта ненормальная будет ржать и кидаться несчастными животными в Курой, старающуюся сохранять спокойствие, а пляжный мяч — в руках. Ну да ладно, так даже веселее. Ловким ударом Сатору отправляет мяч мимо Аманаи и поворачивается к пляжу. Группка молодых девушек, по котором мельком скользнул его взгляд, тут же начинает хихикать. Мужья одёргивают своих засмотревшихся на юного красавчика жён. Он привычно усмехается — все эти люди его не интересуют. А вот Сугуру, развалившийся около их вещей на песке, подставляющий лицо и обнажённый торс солнцу — очень даже. Вокруг него тоже дефилируют девушки, на него засматривается Аманаи, лолита недоделанная, и это бесит. Сатору со своей бледной кожей, белоснежными волосами и голубыми глазами похож на ангела, даром что та ещё сволочь. Сугуру же при всей своей правильности школьного отличника — смуглый, черноволосый и черноглазый, жгучий дьявол. Как же горячо они должны смотреться рядом, прямо влажная мечта любой молодой женщины. Сатору моргает и замечает, что Сугуру смотрит в ответ. Оглядывает с ног, по колени находящихся в воде, пробегается по подтянутой фигуре, останавливается на секунду на губах, вынуждая облизнуться, и поднимается к глазам. Очки съехали на нос и больше ничего не закрывают. Сатору игнорирует слепящее солнце и улыбается своей лучшей обольстительной улыбкой, будто бы это может хоть сколько-нибудь смутить Гето. Тот взгляда не отводит, не фыркает, как должен был, только дёргает уголком губ в намёке на улыбку. Сатору всегда признавал, что его лучший друг — шикарен. Сейчас же очередное осознание заставляет поперхнуться воздухом и ещё раз нервно облизнуть губы. Как раз в этот момент что-то прилетает ему в голову и сбивает с ног прямо в воду. Господи боже, так засмотрелся на лучшего друга, что совершенно забыл про контроль Бесконечности. Да ещё и получил мячом от ухахатывающейся засранки Аманаи, аж свалился. Позорище. — Ой не могу, — скулит малявка сквозь хохот, хватаясь за живот. Курой рядом с ней вытянута как струна и прикрывает рот ладошкой. Он снова поворачивается к пляжу и видит, как смеётся Сугуру, хлопая рукой по песку, не в силах сдержаться, поднимает взгляд и снова смеётся. Наверняка, это всё выглядит чертовски глупо: сидит в воде, непонимающе лупит глазами по сторонам, пока очки перед ним медленно уходят на дно, а наглая малявка рядом вовсю потешается. Стыдоба-то какая. А Сугуру такой милый, когда смеётся, не сдерживаясь. Ладно, раз уж у них внезапный отдых, то можно и подурачиться. Сатору выдыхает и вместе со всеми хихикает над самим собой. Хорошо, что они решили остаться. Он думает об этом второй раз, когда выбирается на берег понежиться на солнышке, а Сугуру сбрасывает свою рубашку в дурацкий цветочек и направляться в сторону моря. Половина пляжа залипает на кошачью походку и плавно перекатывающиеся под смуглой кожей мышцы. Сатору залипает вместе с ними, едва ли слюни не пускает. Прерывает медитацию выбравшаяся на берег Курой, кинувшая ему под ноги тюбик солнцезащитного крема. Стоит поблагодарить её как минимум за то, что тактично молчит.

***

Сатору понимает, что этот день весь против него. Сначала он чуть не переворачивает их с Аманаи лодку, потянувшись убрать с плеча Сугуру огромную мерзкую сороконожку. И только извивающееся в его пальцах насекомое заставляет паршивку перестать вопить и заткнуться с немой мольбой выбросить за борт это чудовище. Потом он давится раменом, вперившись взглядом в Сугуру, невозмутимо всасывающего в рот лапшу. Он закашливается, острая приправа поднимается вверх по носоглотке, заставляет чихать и плакать, пока Гето похлопывает его по спине и смотрит как на идиота. Аманаи гаденько ухмыляется. Курой, святая женщина, молчаливо ест свою порцию. Потом он, заговорившись, путается в собственных ногах и едва не расквашивает нос о ступеньки перед храмом. Хвала Сугуру, который успел поймать его за ворот рубашки, и хвала вечеру, благодаря которому эту самую рубашку пришлось застегнуть. — Я, конечно, знал, что ты придурок, но это даже для тебя слишком. И это правда, так глупо Сатору себя никогда не чувствовал. Будто такая весёлая обстановка где-то вдалеке от Токио и всех его проблем, сломала какие-то ограничители, которые не позволяли ему выставлять себя идиотом, по крайней мере так часто. А может это всё бессонная ночь и накопившаяся усталость, которая почему-то совсем не ощущалась. Наоборот, хотелось говорить, бегать и веселиться, делая что-то глупое, как простой старшеклассник, а не шаман посреди задания. В отеле Сугуру заказывает два раздельных номера и у Сатору, кажется, задёргался глаз, когда в их комнате он увидел огромную двуспальную кровать. Она стоит прямо в центре помещения и олицетворяет собой насмешку над ним и его и без того расшатанными нервами. Нет, они и раньше спали вдвоём. Например тогда, когда на первом году обучения чуть не потеряли в тяжёлой битве Сёко. Они тогда просто не вернулись в свои комнаты, остались в общажной гостиной, разложили диван и легли друг напротив друга, свернувшись в калачики, взявшись за руки. Два бесполезных сопляка, которые пообещали друг другу стать сильнее и защитить каждого из своих товарищей. Это было чуть больше года назад, а кажется, что очень-очень давно. В прошлой жизни. С кем-то другим. Сейчас же перспектива совместного сна вызывала совершенно иные мысли, те самые, которые не очень-то правильно думать в сторону лучшего друга. С собой Сатору был честен и признавал, что просто «лучшим другом» Сугуру для него быть перестал давным-давно, он даже не пытался это всё списать на подростковые гормоны. Однако он не собирался что-либо с этим делать, в первую очередь потому, что у него, как у будущего главы клана Годжо, было чёртово море обязательств, в которые входил пункт «жениться и наплодить детей». Не то, чтобы он собирался плясать под дудку стариканов из шаманской верхушки, но втягивать в это всё Сугуру не хотел. И это в том случае, если Сугуру вообще окажется в нём заинтересован. Сдержанного Гето хрен поймёшь. Никогда не знаешь, когда он выкинет очередной финт ушами. Сугуру протиснулся в номер мимо остолбеневшего Сатору и лениво известил о том, что первый идёт в душ. Кровать всё ещё стояла и сводила с ума своей огромностью и своим явно намекающим розово-чёрным бельём. — Ты чё застыл, как баран?! — в Сатору прилетела рубашка с дебильным цветочным принтом. — Сугу-тяяяяяян, — пропел он, возвращая самообладание. Наблюдать за тем, как друга передёрнуло в отвращении — просто райское наслаждение. Он откинул рубашку на тумбу и призывно развалился на кровати. — А ты специально взял такой номер, Сугу-тян? Так хочешь, чтобы мы поспали вдвоём в этом гнёздышке? Следующими в него полетели шорты. — Ты не забыл, что мы на миссии? Ты сам вызвался не спать всю ночь со своей Бесконечностью, — вид злого, читающего нотации в одних трусах Сугуру стоил всего. — Всё равно других свободных номеров не было. Так что это я буду спать на этой прекрасной и очень удобной кровати, а ты вертись где хочешь, лишь бы подальше. Не успел Сатору и рта раскрыть, как захлопнувшаяся дверь ванной поставила точку во всём этом разговоре. Когда зашумел душ, он распластался по всему необъятному монстру звёздочкой. После бросания одеждой всюду мерещился терпкий запах Гето. Перед глазами заплясали образы обнажённого друга под струями воды, прикрытого в самых интересных местах облачками пара. Сатору сглотнул и протяжно выдохнул. К тому моменту, как за дверью послышался фен, он понял, что большую часть ночи будет сидеть и пялиться на спящего Сугуру. Это будет жалко, это будет вершиной его идиотского поведения за весь день, но, чёрт возьми, он всё ещё семнадцатилетний сопляк — ему можно.

***

Сатору никогда так долго не стоял в душе, смакуя мысль о том, что дрочить, когда его лучший друг за стенкой и скорее всего спит, — не лучшая идея. В конце концов у него вся ночь впереди для того, чтобы унять возбуждение. Он вздохнул и наконец выключил воду. Сугуру действительно спал, поэтому включать фен он не решился, вместо этого высушил волосы полотенцем, насколько это было возможно. Надев халат поверх голого тела, он вышел из нагретой ванной в прохладную комнату. Взгляд зацепился за развалившегося на по-прежнему застеленной кровати Сугуру, одетого в такой же халат и тихо посапывающего. Умильно морщившегося из-за упавшей на лицо прядки волос, которые не потрудился собрать. Сатору любил его волосы и наслаждался каждым разом, когда они не были собраны в осточертевший пучок. Многих молодых парней длинные волосы делали женственными, но никак не высокого и довольно крупного Гето, который был бы похож на благородного самурая, если бы не его бунтарские тоннели в ушах. Подавив порыв потрогать рассыпанные по подушке пряди, Сатору выудил из сумки с вещами тщательно заныканные пачку сигарет с зажигалкой и выбрался на балкон. Сёко начала это первой, она же и предложила ему сигаретку после одной из тяжёлых миссий. Сугуру, наверное, тоже предлагала, но он либо отказался, либо слишком хорошо шифровался. Нахрена прятался сам Сатору, он не знал. Было что-то забавное в том, чтобы представить, как его отругают за курение, как обычного старшеклассника. На деле же узнай кто из учителей — сухо бы попросили не злоупотреблять. Тяжёлая жизнь у шаманов, все понимали, все давали послабления. Когда, в конце концов, всё это пробовать, если с момента поступления в магическую школу каждый следующий день мог стать последним? Он, конечно, бахвалился. Сильный же, один из сильнейших уже, всего лишь на втором году обучения, а всё равно иногда бывало страшно. Всё равно приходилось спускаться с небес на землю. Особенно когда Сёко или Сугуру оказывались на больничной койке. — Простудишься, придурок, — горячая ладонь легла на голову. По спине побежали мурашки от того, как ласково пальцы перебирают влажные волосы. — Ты сам говорил мне держаться подальше от твоего ложа. Притворно надуться не получилось. Всё-таки он устал. Ну или был слишком философски настроен, чтобы шутить глупые шутки. — Балбес, — подзатыльник был совсем лёгким, чисто для галочки. Сатору даже не поперхнулся дымом. Делая очередную затяжку, он почувствовал, как Сугуру прислоняется к нему со спины и утыкается лбом в открытую шею. Его дыхание обжигает, спускаясь вниз по позвоночнику. Сатору едва удаётся сдержаться и не согнуть пальцами сигарету. Вместо этого он выдыхает изо рта дым и снова затягивается. Ждёт. Каких-нибудь действий, хоть чего-то. Смуглая рука у его бедра дёргается, но возвращается обратно, сжавшись в кулак. — Давно? — чёрт знает, о чём он спрашивает. О курении или о чувствах, которые он просто не мог не заметить. — С прошлого года. Когда тебя хорошенько пожевал твой обожаемый ящер, — в любом случае ответ был бы примерно одинаков. Одно вытекло из другого. — А потом тебя неделю рвало как токсикозную беременную от того, что ты его сожрал. Сугуру только выдохнул и придвинулся ещё ближе. Было в этом что-то. Стоять, курить и ощущать, как любимый лучший друг прижимается к тебе и чувствует всю мелкую дрожь, не то от холода, не то от волнения. И при этом знать, что все переглядки, двусмысленные вопросы, шутливый флирт — буквально на грани. Будто они ходят по тончайшей нити, отделяющей дружбу от чего-то большего. И любое движение, любое слово могут сместить баланс в любую из сторон, или же вовсе разорвать и испортить всё безвозвратно. Сугуру сошёл с нити этим не-объятием. Сатору думает, вытянуть его обратно или наплевать на всё и отправиться следом. Он докуривает сигарету и тушит бычок о пепельницу, встроенную в балконное перило. Он поворачивается. Чёрные глаза чуть ниже его собственных. Они спокойны и уверенны. В себе и в своём решении. Гето ждёт ответный ход и примет его, каким бы тот ни был. — Сугуру. Ночь, цикады стрекочут, а тело плывёт от усталости и никотина в крови. И какой бы банальной эта картина ни была, это всё ещё романтично. А он — всё ещё семнадцатилетний сопляк, переживающий первую любовь. — Сугуру, — повторяет он срывающимся шёпотом и, чуть наклонившись, касается губами губ. Гето отстраняется быстро и успевает затолкать запаниковавшего Сатору в номер перед тем, как тот начнёт извиняться за свои чувства. — Кретин, — шипит он, навалившись на Сатору, прижатого к закрытой балконной двери, и тут же целует. Нет, скорее жёстко и коротко кусает губы. — Только попробуй заболеть… Целует снова, ухватившись за ворот халата, обжигая пальцами прохладную кожу. Сатору стонет и сжимает Сугуру в объятьях, опьянённый тем, что наконец-то — можно. Даже если это всё сон и наутро он проснётся скрючившимся и извазюканным в пепле на балконе, он не против. — Я не думал, что ты… — начинает Сатору и задыхается, когда его целуют снова. — Что ты — тоже. — Я тоже не думал, — Гето облизывает губы и немного отстраняется. — Просто как-то окончательно осознал, что в любой момент один из нас, или мы оба можем сдохнуть. И тогда же понял, что хочу поцеловать тебя. И не хочу умереть с сожалением, что не решился. А тут ты со своими тупыми выходками. И взглядами побитой собаки, когда думаешь, что я не вижу. И все эти женщины на пляже, которые пожирали тебя глазами… — Эй! Ты был таким милым с этой засранкой Аманаи, так улыбался ей, пока она тебя в мыслях чуть ли не облизывала… Сугуру смеётся и утягивает Сатору на кровать. — Рико четырнадцать и она слишком наивна, чтобы меня… облизывать, — он пристраивается ближе и очень мягко мажет губами по носу. — Даже если бы я на неё посмотрел, Курой избила бы меня шваброй. — А ты бы посмотрел!? — Успокойся, Отелло. Я всё равно смотрю только на тебя. Ты и без помощи проклятий сам по себе можешь пришибиться. Умереть от удушения, поедая рамен. Сатору хотел было вернуть шпильку, но он устал и слишком счастлив, а у Сугуру глаза сверкают слишком по-доброму. Поэтому он снова целует желанные губы, чуть прикусывает и сразу же зализывает языком и наслаждается тем, как Гето прижимается к нему, забираясь пальцами под халат. — С нами ничего не случится, — говорит Сатору, перехватывая шаловливые руки и целуя по очереди каждый палец перед тем, как снова припасть к губам. Господи, он не может оторваться, они просто не могут оторваться друг от друга. — Мы же сильнейшие. — Ага… — Спи, Сугуру. А я побуду рядом, — шепчет ласково, без привычного позёрства. — Если можно. Вместо того, чтобы закопаться в одеяло, тот вскакивает и идёт к столику у окна и включает стоящий на нём электрический чайник. — Лучше ты отдохни. И так не спал всю прошлую ночь, — он давит зевок. Глядя, как Сатору хмурится и открывает рот, чтобы запротестовать, он ухмыляется по-лисьи и развязывает пояс халата. — А если не хочешь, думаю, мы найдём занятие на ночь интереснее, чем пялиться на спящего и храпящего меня. Сатору картинно хватается за сердце и давится вздохом, когда замечает, что под халатом нет белья. Как и у него самого, в общем-то, что он и спешит продемонстрировать, повторяя жест с поясом и закрепляя его приглашающим похлопыванием по кровати. Сугуру присвистывает и улыбается, смакуя взглядом чужое тело и чужое возбуждение, являющееся отражением его собственного. — Сначала кофе, Сатору, а потом хоть до утра. — Мне тоже. И четыре ложечки сахара, пожалуйста.

***

Океанариум — прекрасное место. А главное — прохладное настолько, что не жарко в школьной форме, закрывающей их разукрашенные шеи. Есть что-то медитативное в том, чтобы наблюдать издалека за прилипшей к стеклу Аманаи и следующей за ней по пятам Курой. Ну и рыбы, все эти потрясающие, огромные создания со сверкающей на свету чешуёй. Идти слишком близко и задевать друг друга руками, но не решаться переплести пальцы, смотреть с улыбкой на счастливую девчушку и думать о парне, идущем рядом и тех восхитительных глупостях, которые они натворили ночью… Это всё ещё слишком пошло и всё равно романтично. — Сугуру. — Ммм? — А правда, что в отеле не было больше номеров с отдельными кроватями? — Придурок, — тихо смеётся тот. — Конечно были. Сатору не может удержаться. Губы сами собой расплываются в дебильной улыбке. В одном из тёмных переходов между залами, он затягивает Гето в дальний угол, прижимает к стене и целует. Первая любовь, первый поцелуй, первый секс и всё в один день прямо во время задания. Какие же они оба придурки, чёрт возьми. — Сугуру. — Сатору, — отвечает эхом тот и пусть этого не видно, но Сатору знает, что он улыбается. Не той кривой ухмылкой, как обычно, а как улыбался ему этой ночью. — Что будет, когда мы вернёмся в Токио? Он говорит это так просто, будто вопрос ничего не значит. Хотя он значит слишком много, для него по крайней мере. Особое положение в клане и все сопутствующие обязательства никуда не делись, он это знает. И Сугуру это знает. Но, чёрт возьми, он слишком эгоист, чтобы не наплевать на это когда вместо ответа его целуют и зарываются пальцами в волосы. — Мы постараемся не спалиться. По крайней мере в первую же неделю. — Я хочу осквернить стол Масамичи. И посмотреть на лицо нашего малыша Нанами, когда он узнает об этом. — Будет тебе стол…

***

Сатору не осознаёт, как он оказывается в своей токийской квартире. Наверное, телепортировался, когда выбежал из гостиной, а может прямо из неё. Плевать. Он не обязан ничего объяснять. Хотя Мегуми хватит мозгов не доставать с расспросами и хватит упрямства вдолбить это же Юджи с Нобарой, если те сами не поймут. Сдёрнув очки, он беспомощно оседает на пол и подтягивает колени к груди, утыкаясь глазами в коленные чашечки. Двадцативосьмилетний мужик. Учитель. Сильнейший шаман, блять. Он разгибается, расстёгивает форменный гакуран и выуживает подвеску — тонкий плетёный шнур с болтающейся на нём золотой пуговицей с чёрными вихревыми прожилками. Знак принадлежности магической школы. Он её нашёл девять лет назад в уничтоженной деревне. И эта мелочь — единственное, что у него осталось. — Сугуру.