Отец

      Теперь он очень редко видит его без маски. «Без новой маски», — машинально поправляет себя Минато. Бывший ученик чуть ли не со времен Академии закрывает нижнюю половину лица черной тканью, а вот белая фарфоровая маска, филигранно расписанная кроваво-красным, приросла к лицу совсем-совсем недавно. Именно что приросла — у Минато каждый раз немного дрожит голос, когда он осторожно (лишь бы не задеть неудачным словом) просит юного АНБУ снять маску.       У фарфоровой гончей хитрющий разрез глаз, очерченный красной краской, и довольная сытая улыбка на всю мордочку. У мальчика, что скрывается под маской, абсолютно мертвые, пустые глаза — один свой, темно-серый, сосредоточенно-внимательный, но начисто лишенный жизни, другой полученный в подарок, болезненно посверкивающий алой вспышкой сквозь спутанную седую челку. Если бы Минато не знал его с детства, то запросто бы поверил в то, что последний отпрыск клана Хатаке поседел в четырнадцать лет. На то причины были, еще какие.       Не нужно быть гением педагогической мысли, чтобы понять: Хатаке Какаши не в порядке. Совершенно не в порядке, хоть и упрямо утверждает обратное.       Какаши послушно выполняет приказ, убирает с глаз волосы, обнажая шрам через левую глазницу, и опускает уставшее веко. Будто бы подмигивает. От такого неподходящего сравнения у Минато намокает шея. Слова застревают в горле. Минато просто отчаянно надеется на то, что Какаши ему не врет, и в отчетах от старших АНБУ нет ни слова фальши: мальчик успешно восстанавливается после трагедии, не показывает ни малейших психических отклонений и послушно осваивает новые техники райтона — на благо селения.        — Как ты? — спрашивает Минато. Какаши смотрит словно бы сквозь него, то ли не понимает вопроса (хотя чего уж там непонятного), то ли просто думает о чем-то своем. Минато в очередной раз чертыхается про себя и обреченно отмечает, что он, в сущности, и понятия не имеет, как вести себя с подростками. Не будь между ними четко выверенных правил субординации, Какаши бы точно выдал что-нибудь вроде: «Ну чего вы на меня так смотрите? Дыру не протрите». Это было вполне в его стиле — потому-то и не сошелся ни с одной из предыдущих своих команд. Дерзкий, своенравный и невоспитанный. «Потому что некому было воспитывать», — с горечью подмечает Минато.        — Все хорошо, спасибо, — коротко говорит Какаши. От былой дерзости нет и следа — он покорно склоняет голову в поклоне. Минато благодарит всех известных ему богов за то, что мальчишка хотя бы не добавляет после каждого слова это нестерпимо-чужое «господин Четвертый».       Он давит в себе горячий порыв обхватить за плечи и сочувствующе огладить красную вязь татуировки на левом плече. Минато выдавливает из себя улыбку, это свое бессменное оружие, незаменимое в тех случаях, когда нужно было во что бы то ни стало сгладить острые углы и убавить напряжение. Какаши рассеянно мусолит в ладонях крепкие стебли цветов — свежекупленный букет белоснежных лилий в композицию никак не вписывается, да и сам Какаши явно не знает, куда деть цветы, чтобы не отвлекали все внимание на себя. Это, честно говоря, последнее, что Минато ожидал увидеть в этих руках, больше привыкших к катане и дикой трескотне молнии на кончиках пальцев.       Минато сглатывает. Все совсем не так плохо — раз уж даже разбитый и замкнутый Какаши таскает кому-то цветы из магазинчика Яманака. Жизнь продолжается, и чужие рапорты не врут.        — Ты недосыпаешь.       Какаши пожимает плечами. Возразить тут ему нечем.        — Только скажи, если я слишком нагружаю тебя, — торопится продолжить Минато. — Если нужно, то возьмешь выходной. Тебе нужно отдыхать больше…       Что-то невероятно глупое и явно подслушанное у кого-то более сведущего — про молодой растущий организм и тому подобное — так и остается невысказанным. Какаши с привычным наглым запалом прерывает своего сенсея:        — А кто тогда выполнит миссию? Кто-то ведь должен охранять вашу супругу, сенсей.       Капельки пота выступают на лбу. Спорить с ним бесполезно: раз уж взялся, то умрет, а сделает. Вот только бы не хотелось терять и его.       Минато поднимает ладонь перед собой.        — Какаши…       Какаши опять не дает договорить. Вытягивает шею и с такой щемящей обидой в голосе (вкупе с ужасающей серьезностью) звонко выпаливает:        — Я в порядке, сенсей. Честно, в полном порядке. Вы не должны беспокоиться обо мне. Разве у Хокаге нет дел поважнее?       Минато удивленно приподнимает бровь, и Какаши тут же осекается. Все верно, он Хокаге. И с Хокаге полагается быть ну чуть-чуть вежливее, верно?       Какаши виновато опускает голову и шелестит оберточной бумагой.        — Я прошу прощения.       Тут уж Минато не выдерживает и, ощущая себя последним слабаком, виновато ерошит волосы на пепельной макушке. К черту субординацию! Этого ребенка очень давно никто не гладил по голове. Опешивший Какаши крепче прижимает цветы к груди.        — Я…        — Отлично справляешься, — уверенно произносит Минато. — Кушина просила передать огромную благодарность тому бойцу АНБУ, который оберегает ее и нашего сына.        — Скажете тоже… Работа такая, — тихо отвечает Какаши. И, стиснув зубы, сдавленно добавляет:        — Не беспокойтесь, пожалуйста. В конце концов, у меня целая собачья стая. За мной есть кому присмотреть.       «Конечно, есть. Вот только ты почти десять лет ночуешь в пустом доме».       Третий Хокаге, раздавая списки новых команд, зачем-то тогда потащил Минато в фамильное имение клана Хатаке. Разумеется, это было слишком громко сказано — всего-то один деревянный дом на отшибе в окружении полей. И пугало перед ним, как и полагалось по законам насмешливого символизма. Минато готов был провалиться под землю от смущения. Третий Хокаге нетерпеливо пыхнул трубкой, заставляя поморщиться от серого облачка дыма.        — Какаши на миссии. Можешь не волноваться так, дом сейчас пуст.        — Поэтому и волнуюсь, — признался Минато. — Мы как шайка воров каких-то.       Третий шутку явно не оценил, но промолчал. Минато топтался возле порога, откровенно не зная, куда себя деть. «Зря вы это, Третий-сама. Будто бы я не знаю, что это такое — быть сиротой».       С Какаши у них не ладилось. Никогда не получалось сойтись по-настоящему. Пусть даже не по-дружески, хотя бы как учителю и ученику. Вечно была какая-то трещина, которая могла превратиться и в пропасть. Какаши был бы этому только рад. Но в ту ночь, когда погиб Обито, Какаши впервые, наверное, не скрывал свои опухшие веки и болезненно раскрасневшиеся от слез глаза. Дело было, конечно, совсем не в неумелой пересадке глазного яблока.       После гибели Рин он и вовсе затих. Перестал улыбаться (хотя Минато отчего-то все никак не мог припомнить ни одной его улыбки до этого — точно стерли эти моменты из памяти), но как заученный урок твердил, что все с ним хорошо, явно не понимая истинного значения этих слов.       Обернутый калькой букет лилий жалобно похрустывает в объятиях Какаши. Он растерянно смотрит на цветы.        — Минато-сенсей, простите, я должен идти. Я и так почти не навещаю ее в последнее время.       Маска гончей возвращается на место. На долю секунды вспыхивает натруженный шаринган. Какаши торопливо раскланивается и мгновенно срывается с места, будто только и ждал момента, когда Хокаге наконец отпустит.       Глядя ему вслед, Минато чувствует, как в груди что-то ломается. Это неправильно, неправильно и как-то жутко: ребенок с мертвыми глазами, застывшая гримаса на белой маске, нежные цветы, прижатые к серому форменному нагруднику. И даже от таких белых-белых полупрозрачных лилий отчего-то веет трауром. «А почему вообще именно такие? Такие ведь на могилу обычно кладут».       Сердце дает трещину во второй раз — Минато крепко стискивает зубы, насквозь пронзенный осознанием чудовищной правды.        — Дурак я, — зло шепчет он. — Безнадежный дурак… и добряк еще, а это даже хуже.       Когда на следующий день, кое-как выбравшись из завала документов, он находит на кладбище Конохи могилу Нохары Рин, по обе стороны от могильной плиты в аккуратных цилиндрических вазонах стоят те самые лилии.

***

      Кушина жмется своей горячей щекой к его щеке, и снова нужно быть сильным, смелым, способным защитить. Минато осторожно убирает ниточки волос у нее со лба и оставляет поцелуй чуть повыше брови.        — Люблю тебя, — выдыхает Кушина. Минато проводит ладонью по ее плечу и отвечает неизменными словами:        — Все будет хорошо. Я рядом.       Это повторяется из раза в раз. Он говорит ей о том, что все непременно будет хорошо, и она затихает, прижавшись к его груди. Каждую бессонную ночь.       «Все получится», — убеждает себя Минато и шепчет в ее волосы:        — Ты очень-очень сильная. Правда.       Она слабо улыбается в ответ и уже на следующее утро по обыкновению ведет себя несносно — вполне соответствуя своему горячему нраву и нелестным рассказам сослуживцев о беременных женах. Минато прячет улыбку. Просто перетерпеть. Не так уж и страшно. Они ведь всегда были такими, чертовски разными. Огонь и вода. Но обоих все вполне устраивало. Минато умел быть терпеливым, умел красиво и грамотно извиняться (даже если и был абсолютно прав в споре) и в скором времени даже выучился сохранять совершенное спокойствие, когда глаза у Кушины разве что не пламенели от гнева.       У него были свои проверенные стратегии. Но теперь почему-то все ломалось. В сердце как будто бы вонзали кунай, когда Кушина побелевшими пальцами одной руки намертво вцеплялась в дверной косяк, придерживая живот другой рукой, и замирала прямо в проеме, не в силах сделать еще один шаг.       Он аккуратно разжимал ее пальцы и старательно делал вид, что совершенно не замечает воспаленный покрасневший взгляд.        — Ну, чего ты?        — А если… если…       Она была действительно сильной и не позволила бы сама себе всхлипывать и ронять слезы. Но вот дыхание обычно подводило.       Так и начиналась очередная бессонная ночь. С этого пресловутого «а если».       «А если роды пройдут неудачно?»       «А если лис вырвется… Что тогда?»       «А если я не смогу… Ну, ты понимаешь, если просто не смогу быть хорошей мамой? Я ведь хочу быть хорошей… Нет, самой лучшей! Но видишь… вечно все из рук…»       Минато старался изо всех сил. Успокаивал так, как мог. Кушина благодарно обвивала шею ослабевшими руками. Тревога уходила восвояси. Но только для того, чтобы вернуться на следующую ночь.        — Замерзнешь еще…       Минато неловко укутывает жену одеялом. «Она ведь… совсем не отдыхает. Постоянно думает об этом. И о хорошем, и о плохом. О том, как стать самой лучшей».       Кушина медленно проваливается в сон, и Минато ждет, ждет, ждет, когда можно будет встретиться с глазу на глаз уже со своими демонами. С личным проклятием Четвертого Хокаге.        — Выше нос, — произносит он шепотом. — Ты даже не представляешь, как нашему сыну повезло с тобой.       Во сне у Кушины едва заметно дергаются веки. Минато неслышно выскальзывает из-под одеяла — на правах легендарной Желтой молнии. Вот так. Теперь-то можно немного побыть последним слабаком, верно?       Он обхватывает голову руками и яростно ерошит волосы. Как же так? Все ведь должно быть в порядке. Они справятся с этим тревожным периодом, выйдут наконец из подвешенного состояния, и начнется новая жизнь — уже втроем. Все обязательно пойдет по плану, иначе бы он оказался грязным лжецом, ночь за ночью убеждая Кушину в их персональном счастливом финале.       «А если…»       Хваленое спокойствие трескается как яичная скорлупа. Минато вдруг понимает, что ему просто-напросто не хватает воздуха. Игнорируя боль в груди (где-то в области сердца), он спешно натягивает на себя халат. Морщится. Вот ведь… В рукава отчего-то попасть получается не сразу.       Холодное дыхание ночного ветра запутывается в волосах и забирается за ворот. Ползет вдоль позвоночника, мешаясь с липким холодом страха. А в груди все разгорается это запретное, неправильное, но абсолютно заслуженное.       Презрительная ненависть к самому себе.

***

      У Четвертого Хокаге было трое детей.       Точнее, тогда он Хокаге еще не был. Никогда до этого ему не приходилось быть и сенсеем. Да и вообще, зарекомендовав себя как талантливого и исполнительного шиноби и подкрепив свою репутацию патентом новейших действенных техник, он, по сути, и сам оставался мальчишкой. В свои двадцать два он по-прежнему краснел под тем самым нежно-спокойным взглядом Кушины и не имел ни малейшего понятия, как справляться с молодым поколением. Какаши нахально просил его посторониться, обещая продемонстрировать вызубренную на отлично чидори, и задирал Обито по малейшему поводу. Тот тоже не оставался в стороне — Минато искренне не знал, как остановить эту бесконечную грызню. Они оба, без сомнения, были хорошими мальчишками. Вот только почему-то Какаши упорно играл роль задиры и высокомерно поднимал голову. А Обито… Ну, у него тоже была горячая голова. Совсем как у некоторых. Может быть, поэтому именно с ним Минато было проще всего. Проще, чем с замкнутым и хвастливым Какаши. Даже проще, чем с Рин, которая попросту была умницей, неизменно вызывалась сходить с Кушиной на рынок и все еще оставалась тем единственным человеком, который мог утихомирить огонь клана Учиха и молнию клана Хатаке.       Обито погиб первым. Минато не плакал — нужно было снова показать свою силу, успокоить двух оставшихся детей и, в конце концов, закончить эту трижды проклятую миссию. Потом он вдруг поймал себя на том, что, наверное, намеренно игнорировал то, как приливали к горлу чувства, сбиваясь в горький комок. Боялся признаться себе, что виноват в случившемся как раз он. Не Рин, неудачно угодившая в ловушку, не Какаши, который с треском провалил свое первое командирское задание, а именно он сам. Единственный взрослый, который был рядом. Хотя рядом его как раз и не было. Может быть, трагедии можно было избежать.       Рин размазывала слезы по щекам, Какаши, вечно скупой на эмоции и безразличный ко всему, чуть было не выплакал шаринган Обито. Они были детьми, но не боялись взглянуть правде в глаза. А вот Минато боялся.       Он не плакал, когда делал рапорт Хокаге, потому что в такие моменты сентиментальность была строго под запретом, какую бы боль ты ни нес в сердце. Но предательски заслезились глаза, когда он точно вкопанный застыл на пороге родного дома.       Несправедливо.       Минато честно старался не выбирать себе в команде любимчика. А вот Кушина тогда заявила сходу, со всей своей прямотой, что в Обито она просто души не чает. Несмотря на то, что тот еще балбес.        — Понимаешь, если у нас будет сын, то я хочу, чтобы он был таким же. Таким же светлым.       Обито в свою очередь пламенно поклялся Кушине, что станет Хокаге. Не получилось. Минато-таки занял его место. Он не был его отцом и после того, что случилось, даже не имел право называть Обито своим ребенком. Теперь Минато не знал, имел ли он право быть чьим-то отцом в принципе.       Потом он снова проявил слабость — Кушине он рассказал обо всем не сразу. Сказал себе, что нужно было время, чтобы подготовить ее к такому. Это была позорная ложь: на деле же ему самому отчаянно нужно было время, чтобы принять эту правду. Чтобы честно высказать себе, что не доглядел, что сам виноват. Что погиб ребенок, и он этого предотвратить не смог.       Когда погибла Рин, почему-то поначалу было не так больно. Как будто бы что-то предсказывало такой исход давным-давно. Может, ему вообще суждено было потерять всех своих детей?       Он ненавидел себя за то, что мысль о том, что с его собственным ребенком все будет в порядке, успокаивала и словно убаюкивала его. Но уже на похоронах девочки заскребла в душе совесть. Сначала тихо-тихо, а потом вдруг начала раздирать грудь изнутри, задевая ребра. У Рин был почти безызвестный клан, и не было настоящих родителей. Кладбище в тот день почти пустовало.       Минато знал, что никакими цветами на могилу он никогда не откупится.       Какаши, опустив голову, тихо проговорил:        — Я не знал, что у нее никого не было.       «У нее был ты, — хотел было сказать Минато. — Ты и Обито». Но по горлу резануло, и он решил, что лучше промолчать. У Какаши раны затягивались очень медленно.        — Тогда… я буду заботиться о ней, — Какаши бросил на Минато просящий взгляд, словно нужно было какое-то разрешение от него. Минато кивнул.        — Конечно.       Он потерял двоих и теперь изо всех сил пытался удержать возле себя последнего. Того, кто никогда не ходил в любимцах, несмотря на совершенство всех дзюцу, острый ум и отличные оценки. Того, кто выстрадал, наверное, больше всех.       В ответ Какаши возводил между ними стену. Возможно, он тоже ненавидел себя, но искусно прятал эту ненависть под фарфоровой маской. Возможно, он ненавидел и Минато — с его-то свалившимся из ниоткуда счастьем, заветным постом Хокаге и куда более почетной должностью будущего отца.       Нет. Вряд ли. Какаши тоже ведь был до боли чувствительным и ранимым, пусть и прятал это очень, очень глубоко.       Пресловутое «а если» засело в голове слишком уж надежно. У Минато все никак не выходит надышаться. Холодный воздух кусает щеки.       «А если я буду плохим отцом?»       «А если не сумею защитить? Так же, как не защитил их всех».       «А если я… Если я просто не заслуживаю всего этого? Я, который ошибался слишком часто. Может, я не имею права на счастье, если оно достается такой вот ценой?»       Хочется закричать — так громко, как только сможет. Он всегда был тихоней и не срывался в приступе гнева или под гнетом горя. Может быть, настало время?       Минато крепко сжимает губы. Только не сейчас. Кушину разбудит. Будет волноваться еще пуще прежнего, а она-то таких мучений точно не заслужила. Он обреченно выдыхает в темноту ночи. «Слабак». Другой, незнакомый голос откуда-то из глубин подсознания вторит собственному: «Попробуй только отказаться от сына. На что у тебя права нет, так это на слабость».        — Верно, — шепотом произносит Минато. — Ошибиться снова уже не получится. Нельзя.       Руки начинают немного мерзнуть. Ветер задевает длинные ветви кустов, и Минато чудится, что где-то среди этих ночных шорохов прячется ребенок в маске собаки, добросовестно несущий вахту возле дома сенсея.