Чужой выход

      Иногда не хватает слов, чтобы развернуть их во рту и выпустить, объясняясь и оправдывая себя. Боль настигает тихо и внезапно. Она подползает к острым плечам ближе к ночи, когда Антон остается один на один с собой, и ласково гладит их, мягко целует предплечья холодом, лижет голубые вены, царапает короткими ногтями шею рядом с линией роста волос. Петров долго смотрит на себя в зеркало. У него красная паутина полопавшихся капилляров на глазах, отчего голубизна выглядит еще ярче, и уродливо обкусанные губы. Он часами сидит под горячей водой, закрыв глаза. Иногда Антон пробует не дышать так долго, как сможет, чтобы что-то почувствовать. Иногда вместо горячей воды он использует подаренный Романом нож. Боль лезет в самые глубокие порезы пальцами, раздвигая края плоти еще больше. Антон тратит деньги для школьных обедов на самые дешевые бинты, которые порой делают только хуже, забивая раны скрошившимися нитками. Он любит смотреть, как вода закручивает кровь в слив. Нож Ромы слегка туповат, поэтому приходится прикладывать больше усилий. Это превращается в короткий вечерний ритуал: он запивает таблетки горячим чаем, режет худые плечи — в худшие времена касается внутренней стороны бедер — и мажет искусанные губы безвкусным бальзамом матери. После лежит два или три часа, а затем засыпает, чтобы проснуться и чувствовать себя чуть гаже.       Антон затравленно смотрит на ничего не замечающую — за исключением плохих оценок — мать, вымученно улыбается грустной сестре и избегает Пятифанова. Говорит ему в лицо, что у него дела, а сам прячется в туалете и курит отцовские сигареты. Рома тревожится и злится, но его ярость не живет слишком долго, погибая от болезненного вида Петрова. Антон — он весь какой-то тонкий, окруженный тенями. Он носит большие свитера и плотные водолазки под ними, не шнурует кеды и не смеется.       Пятифанов видит шрамы, когда однажды возвращается в раздевалку после звонка, чтобы взять свою олимпийку. Антон аккуратно складывает свитер на потрепанную скамью и стягивает черную водолазку, обнажая своих призраков. С недавних пор он опаздывает на каждый урок физкультуры. Его плечи слабо обтянуты бинтами, растрепавшимися от тесноты одежды, но свежесть ран ласково залеплена пластырями. Они тоже не спасают. Петров равнодушно поправляет их, глядя на себя в зеркало, и достает черную футболку. Пятифанов приоткрывает рот, но слова не лезут. Потому что он не знает, что сказать. Хватает сил только на быстрые шаги и угрожающее выражение лица. Антон шугается, обнимая себя за плечи, и нервно улыбается, вжавшись в холодную стену лопатками. — Что это за хуйня? — холод обдает собою шрамы вместе с ночной болью. Рома никогда не смотрел на Антона так. Ну. Никак. Петров уводит взгляд, неопределенно дергая уголками губ, и возвращает его обратно к потемневшим глазам. — А на что это похоже? — он спускает своих собак. Чужая рука гневно сжимает тонкое запястье; пальцы обхватывают его с запасом. — Антон. — эмоции Романа кажутся Петрову чем-то сладким. Этот трепет. За него волнуются. — Я делаю это твоим ножом. — его голос звучит игриво. Антон ловит каждую исказившуюся черту лица Пятифанова. Ночью он изрежет себя с самым великим отвращением за то, что сделал, и удавится слезами. Рома смотрит с покосившейся на своем лице злобой. Его ноздри расширяются, а губы кривятся, но не от омерзения. Он отворачивается на несколько секунд, коротко выдыхает и, не глядя, бьет рядом с чужим лицом. Дешевая штукатурка крошится и падает на пол. Уголки губ уходят вниз, выдавая, кажется, разочарование. Антон дергается, жмурясь и жалея, что удар предназначался не ему. Рома ударил бы, если бы хотел. А Петрову проще быть избитым, чем избиваться самостоятельно. Что-то подкатывает к горлу. Антон думает, что это очередной рвотный позыв, но этим чем-то оказывается спазм перед плачем. Он упускает момент, когда слезы чертят покрасневшие щеки и сопли позорно стекают к верхней губе. Антон не контролирует дрожь и чужие объятия. Петров-то всегда думал, что Пятифанов — черствый сухарь, а тот, как стало известно, мокрый. Но с виду все равно сухарь. От Пятифанова пахнет сигаретами и крепким черным чаем. Антон хотел бы сейчас крепкий черный чай и батон со сгущенкой, чтоб капало со всех сторон. — Будет тебе сгущенка, Тоха. — тихий голос вытаскивает за собой и позволяет отдышаться. — Только нож я заберу на время. Буду пока защищать вместо него.