Ветер святого Фабиана

Над просторной площадью, вымощенной черно-белыми плитами, резвится промозглый, напоенный дыханием ушедшей зимы ветер. Он бесцеремонно треплет волосы выстроившихся в идеально ровную шеренгу унаров, теребит их плащи, заставляя юнцов изо всех сил сдерживаться, чтобы не бросить заполошный взгляд вниз, не потянуться ненароком поправить сбившуюся полу парадного одеяния, тем самым вопиющим образом нарушив торжественный настрой церемонии, хватается за сплетенные гирляндами кипарисовые ветви, украшающие крытую галерею, отстоящую от строя будущих оруженосцев на добрые две трети свободного пространства. Коварно задувая сзади, заставляет огромного белого жеребца Арнольда Арамоны дергать хвостом и нервно морщить кожу в паху, переступая с ноги на ногу. Неподвижны все – выпускники Жеребячьего загона, как частенько именуют поместье Лаик, где отпрыски аристократических семей получают необходимые знания, призванные подготовить их к тяготам дальнейшей жизни и службы, украсивший себя по случаю выпуска шляпой с внушительным белым плюмажем комендант Лаик, великолепный Арнольд, рыжеволосый Манрик, маршал-распорядитель церемонии, который даже в торжественный момент не находит в себе сил расстаться с привычным уныло-озабоченным выражением лица, Лучшие Люди Талига, замершие на галерее в парадных одеяниях и достойных гения придворного портретиста позах. И только ветер – холодный, резкий, нахальный – реет над плацем, то приникая к самой земле, то взмывая ввысь, оставляя за собой внезапный взблеск просини и ослепительного солнечного света. Ричард Окделл исподволь косится на напоминающий лезвие шпаги луч. Ему не стоит особого труда сохранять неподвижность – тело слушается превосходно, и это само по себе неожиданно и странно, – однако любопытство не позволяет остаться равнодушным к происходящему. Рассмотреть стоящих рядом товарищей, не нарушив строя, невозможно, потому он сосредотачивается на гостях, чьи яркие одежды расцвечивают хмурый весенний день. С такого расстояния довольно сложно различить выражения лиц, но у него получается. Пепельноволосая дама в первом ряду, изящно восседающая в кресле подле полноватого мужчины с добродушным лицом, чей лоб венчает низкая массивная корона, пристально рассматривает будущих оруженосцев. В ее взгляде слишком мало от томящейся в дворцовых покоях печальной розы и слишком много от хладнокровного расчетливого игрока. Из венценосной четы он предпочел бы иметь дело с королем, а еще лучше – ни с кем, держаться подальше от сильных мира сего – универсальный закон бытия. Черноволосый вельможа с узким красивым лицом, облаченный в парадный мундир с черно-белой перевязью, кресло которого расположено по правую руку от королевского, обводит взглядом плац, не скрывая иронии. Его можно понять, новобранцы всегда и везде представляют собой крайне забавное зрелище. Пожилой крепкий мужчина в одежде северянина в достаточной степени серьезен, судя по невозмутимому и отчасти скучающему виду, итог церемонии ему известен. Смуглый, довольно молодой еще адмирал мечтательно смотрит вверх – ему тоже пришелся по нраву неугомонный ветер, а может, он вспоминает собственный выпуск. Люди, живущие в ладу с собой, редко считают нужным скрывать чувства. Словно по контрасту, взгляд останавливается на группе вельмож, держащихся чуть поодаль. Напряженные позы, недовольные лица. Ожидание. День вряд ли принесет им желаемое, и осознание этой нехитрой истины заставляет удлиненные аристократические физиономии вытягиваться еще сильнее. Можно не пытаться вспомнить родовые цвета одежд и гербы, неудачники всегда держатся примерно одинаково. Увы, господа, ничего хорошего вам ждать не приходится. Во всяком случае, теперь. Интересное общество, но делать выводы слишком рано. Ричард осторожно сжимает ноющую кисть правой руки в кулак. Дергающая, словно от нарыва, и ровная, монотонная, как после ожога, боль накладываются друг на друга, досадно отвлекая от главного. Под форменной перчаткой не посмотреть. Отчего он не обработал рану заранее?.. Этот день вообще выдался странным. Еще вчера он был уверен, что твердо знает, в чем заключается долг последнего герцога Дома Скал и что следует исполнить, невзирая на обстоятельства, а сегодня смотрит на площадь Святого Фабиана так, будто впервые взглянул на мир и ничего не знает о давешних сомнениях. Нет, хмурый день, наполненный буйной радостью ветра и редкими солнечными проблесками, определенно достоин лучшего, чем беспомощная попытка убийства. Трижды взвывают и замолкают торжественно-гнусавые трубы. Герольд зачитывает список завершивших обучение и готовых к службе унаров. Ричард равнодушно пропускает мимо ушей собственный результат, с любопытством отмечая знакомые имена и мысленно представляя-вспоминая лица. Начинается распределение. Бывшие однокорытники приносят клятвы, которые определят их судьбу на три года вперед, а возможно, и намного дольше. Отчего-то сам он совершенно не волнуется, даже оставшись одним из четырех очевидных неудачников. У всех свои недостатки. Карл добр и довольно успешен в науках, но слишком толст. Какой из него боец? Вероятнее всего, он направится домой и будет превосходным помощником отцу в ведении хозяйства – толковые счетоводы порой важнее иных военных. Луитжи также прискорбно невзрачен, кроме того, у его родни недостаточно связей при дворе, иначе внешность не стала бы препятствием для карьеры. Анатоль откровенно глуп. Надо ли говорить, что все трое находятся в самом конце списка выпускников Лаик?.. Впрочем, герцогу Окделлу с его четвертым от начала местом стесняться столь замечательной компании просто стыдно, его пороки куда весомее: сын мятежника под постоянным наблюдением короны, – это вам не кошки начихали. Однако ему слишком нравится этот ветер, чтобы размышлять о будущем именно теперь. Ричард задирает подбородок вверх и нахально подмигивает пробившемуся между крутыми боками туч солнечному лучу. Генерал Манрик, уже готовый пришпорить коня, дабы сделать внушение бессовестному унару, окидывает недовольным взглядом застывшую в идеальной стойке смирно фигуру и мысленно сплевывает. Леворукий с эгмонтовским отродьем. Церемония почти окончена, скоро неудачники отправятся домой. Пусть поглазеет напоследок, когда еще щенку представится случай оказаться в высоком обществе… Трубы, словно подгоняя, рявкают в очередной раз. …Монотонно попискивают приборы. Чертит повторяющийся график зеленый курсор кардиомонитора. Прикрытое сероватой больничной простыней до пояса тело практически неподвижно, только грудь чуть приподнимается – неутомимый аппарат качает легкие. Датчики тщательно фиксируют редкий пульс. За происходящим внимательно наблюдает группа медиков. – Мозговая активность на нуле, отключаем, – резюмирует низенький пожилой главврач, ознакомившись с суточными данными. – Родственников нет? – спрашивает он у сестры, с трудом удерживающей кипу документов в пластиковой папке. – Никого, – отвечает та, сверившись с бумагами. – Пометка «сообщить по месту службы». – Смотрит на дату рождения и с легким сожалением констатирует: – Не старый еще совсем, жалко. Симпатичный был. Даже красивый… – Жалко, Людочка, как известно, у пчелки в… попе, – назидательно выговаривает главврач, поблескивая веселым взглядом из-под очков на длинные ножки вертихвостки, не отвлекаясь, впрочем, и от приборов. – Все пациенты когда-то были молодыми и симпатичными, все однажды станут трупами. Наша работа заключается в том, чтобы этот скорбный момент наступил как можно позже. Но если нет, значит, нет, вопрос закрыт. Каким бы хорошим ни был этот мальчик, определять его дальнейшее местоположение будут там, – он мимоходом тычет крепким указательным пальцем в потолок. А нас с тобой, рыбонька, ждут отчетность и страховая. Займись, будь добра, я потом все подпишу. Увы, даже смерть не обходится без бюрократии. Мысль о современном офисе, полном развеселых чертей, строгих ангелов, беспрерывно жужжащих принтеров и факсов, кажется ему забавной. Вальяжно водрузившая ноги на начальственный стол фигура в черном плаще, откинувшаяся на спинку кресла и лениво подносящая к скрытому капюшоном лицу толстопузый бокал с коньяком (разумеется, верная коса тут же, под левой рукой), окончательно отвлекает от неприятных воспоминаний о пуле, перебивший позвоночник у самого черепа – две недели, две (мать вашу!) комы после операции, когда всем с самого начала было ясно, не выгорит – и от наблюдения за возней персонала вокруг опутанного аппаратурой застывающего тела. Жаль только, полностью прекратить навязчивый бред Смерть или не в силах, или не считает нужным. Как живой, снова встает перед глазами черно-белый плац. Сколько раз он пересмотрел эту историю восторженно-испуганными глазами незнакомого паренька? Впрочем, почему незнакомого? За это время уроженец чужого мира сделался едва ли не ближе собственного брата. Он ждал вместе с ним, переходя от отчаяния к эйфории и обратно. Клялся кровью и честью. Отказывался дать клятву. Становился оруженосцем разных вельмож. Категорически отказывался служить узурпатору, после чего отправлялся в темницу. Несколько раз безуспешно пытался убить Первого маршала и один – кардинала. Даже в бреду церковник оказался хитрым и присутствовал на церемонии лишь однажды, вот что значат привычные штампы сознания. Промолчавший, так никем и не выбранный, с позором отправлялся домой. Но в итоге всякий раз опять оказывался в строю унаров на площади Святого Фабиана. Даже допотопные компьютерные стратегии его юности не бывали столь безвыходными. Они с Ричардом перепробовали все, что только могло прийти в голову. Оставалось лишь заорать на всю площадь «зачем?!» в знак окончательной капитуляции. Пока парень послушно отдавался очередному повтору, он, на правах старшего и повидавшего жизнь, судорожно пытался понять, что именно от них хотят. Однако ни одно из предположений не оказывалось верным. В конце концов, от отчаяния, не иначе, он решил, что это просто такой ад, и твердо пообещал себе больше не суетиться и честно терпеть странное наказание. Потом пришли врачи. Наблюдая, как постепенно исчезает больничная палата, на расстоянии вытянутой руки начинают маячить знакомые плиты и где-то совсем близко чувствуется ветер, настолько вкусный, что хочется, вопреки логике и реальности, втянуть его в себя, расправить плечи и дышать, ни о чем не думая, он негромко спросил у того, кого не видел, но постоянно чувствовал рядом: – Попробуем вместе еще раз? Ответ потерялся в ощущении сожаления, неуверенности и неожиданно твердого отрицания. Что ж… Возможно, он бы отыскал аргументы, но над площадью уже раздавался ленивый, уверенный баритон, и он сделал шаг вперед с единственной мыслью «интересно, кто я теперь…». – Ричард, герцог Окделл, я, Рокэ, герцог Алва, Первый маршал Талига, принимаю вашу службу. Скрыть радостную ухмылку удается с трудом. Ричард отмеряет четко выверенные шаги по каменным плитам, а под рукой, как старый пес, вьется ветер. Он направляется к убийце своего отца и не чувствует ничего, кроме симпатии и жгучего любопытства. Черноволосый вельможа кажется ему интересным. Привычные, набившие оскомину речи Августа Штанцлера, матери и дяди Эйвона кажутся несущественными перед тем, что он откуда-то знает намного дольше: смысл жизни любого мужчины в том, чтобы делать собственный выбор и с достоинством принимать последствия. И хотя бы в этом отношении он постарается не посрамить память Эгмонта. «Свой выбор», – мысленно повторяет он, произнося слова клятвы так, как считает нужным: – Я, Ричард, герцог Окделл, отдаю свою службу, верность и жизнь Первому маршалу Талига и Талигу в его лице и благодарю за оказанную честь. Обещаю следовать за ним и служить ему, кровь и жизнь моя тому порукой. Возможность нарушения клятвы я не рассматриваю. – Наглец, – едва слышно заявляет Алва, протягивая ему руку, и громко подтверждает присягу. Быстрый взгляд искоса уверяет новоиспеченного оруженосца в том, что Кэналлийский Ворон вполне им доволен. – Какой есть, – так же тихо отвечает Ричард, почтительно склоняясь над холеными пальцами, унизанными перстнями, и обозначая положенный ритуалом поцелуй. Ироничное хмыканье дает понять, что маневр замечен и оценен. – Встаньте за спиной и ожидайте, – приказывает Первый маршал, заводя негромкий разговор с Его Величеством. Ричард стоит за креслом, поглядывая по сторонам и стараясь не вслушиваться. Он вполне доволен происходящим. Короткий, полный ненависти и плохо скрытой зависти взгляд красавчика маркиза Сабве, застывшего рядом с одним из недовольных вельмож, лишь утверждает его в этом чувстве. Вечером, водворив оруженосца в особняк на улице Мимоз, Рокэ Алва отбывает по делам. Логично посчитав, что до него пока никому нет дела, Ричард осваивается в выделенной ему комнате, требует у слуги горячую воду, мазь и чистое полотно, сдавленно ругаясь, вскрывает и чистит нагноившуюся рану на руке, смазывает обожженную кожу, в который раз удивляясь, отчего не сделал этого прежде, и заново перевязывает кисть. Легкая лихорадка не способствует излишнему любопытству, есть не хочется, так что с чувством выполненного долга он заваливается спать. На утро изрядно запыленного Первого маршала именно так, как и полагается, то есть, на пороге, встречает неплохо выспавшийся и почти переборовший слабость оруженосец в черно-синем. – Мы с вами несомненно обо всем переговорим, и не один раз, – заявляет Алва, бросив шляпу слуге и внимательно рассматривая вытянувшееся по стойке смирно принарядившееся приобретение. – Но прежде ответьте на вопрос, от которого в самом прямом смысле слова зависит ваша жизнь. Кто вы? Насколько мне известно, у Эгмонта не было бастардов мужского пола. Не говорите только, что Ричард Окделл, не поверю. – Ричард, герцог Окделл, – отвечает он, не отводя преувеличенно восторженного и исполненного верноподданнических чувств взгляда от раздраженного лица Ворона. – Сын убитого вами мятежника. Во всяком случае, другого Ричарда Окделла уже не будет, – добавляет он, пожимая плечами, словно извиняясь. – И раз уж так случилось, я бы попросил называть меня Дик, этот вариант имени кажется мне более подходящим. – Поскольку созвучен настоящему? – скептически приподнимает бровь Первый маршал. – Что же, будем считать, ветер святого Фабиана на сей раз принес нечто совершенно новое. И, знаете, меня терзают переходящие в уверенность подозрения, что скучно отныне не будет. – Так точно, эр! – во всю глотку рявкает Ри… нет, теперь уже совершенно точно Дик, щелкая каблуками.