там на столе моё сердце

      так много звуков, так много шума вокруг. мимо проходят люди, веселые, накачанные алкоголем по самую макушку, проводящие колчеку руками по плечам в зове потанцевать. вечеринка самая обычная, не первая на этой неделе, как и парочка девчонок, что зажимается рядом с ним. а джейсон как будто в вакууме, у него в ушах все эти звуки и шум вокруг — как под толщей воды. откидывает голову на спинку дивана, смотрит плывущим взглядом в потолок, видя в трещинах на нем родные взгляду черты лица.       там, на столе, среди мусора и объедков от пиццы, его сердце лежит, одинокое. вынутое в совершенно другой квартире из тела отдающими эхом криками, вынутое усталым взглядом и тяжёлым выдохом. еле бьющееся с предложения взять перерыв, делающее лишь пару ударов в минуту с вырванной с мясом аортой. оно лежит на столе, среди смятых пластиковых стаканчиков в разводах алкоголя разной крепости, таких же, из которого джейсон пьёт вино.       ему уже решительно всё равно, если кто-то прольет на его сердце виски с колой, заляпает жирными от пиццы руками или, наконец, заберёт его. джейсон бы выиграл, если бы кто решил провести конкурс по неумению самообманываться. совершенно не все равно, совершенно не хочет, чтобы его обескровленного органа касались чужие руки.       его сердце создано было только, чтобы одного человека любить.       джейсон, на самом деле, устал носить его везде с собой.       потому приносит по одному адресу, который будет способен вспомнить, даже если потеряет всю память.       джейсон стоит на пороге, взглядом побитой собаки смотрит, только не скулит жалобно, чтобы пустили за дверь. а хочется. хочется упасть перед салимом тряпичной куклой с перерезанными веревочками, положить свою голову ему на колени, как на плаху, вручая ему топор.       ему страшно, потому что они наговорили друг другу много не тех слов. что в первых отношениях, в которые ему действительно хотелось вкладываться и которые он страшился похерить, его партнер предложил нажать на «паузу». джейсон понимает, что если бы не это, то спасать потом было бы нечего. бегунок дополз бы до конца и композиция кончилась. но это не мешает бояться, что разлом между ними за этот месяц из трещины разросся до провала длиной в марианскую впадину.       месяц, в который джейсона без салима выворачивало. злило сначала, хотелось вернуться, ворваться в его квартиру и накричать, выплеснуть созревшие за последние дни претензии. хотелось задеть побольнее, потому что, хоть он и согласился на этот перерыв в отношениях, сердце его было не на месте без знания, что салим полностью его.       джейсон вспомнил, что такое ломка. всплыли позабытые в спрятанном прошлом ощущения, от которых трясло всего и заставляло царапать ногтями кожу на руках. только крыло не по веществам, что можно было бы купить в знакомых подворотнях у местных барыг, что можно было бы втянуть носом или загнать прямо в вены иглой. крыло по салиму, которого просто так было не вернуть. которого, как оказалось, потерять было страшнее смерти.       джейсон стоит на пороге и говорит о своих чувствах. словами через рот, ощущая как они разносятся дальше по лестнице эхом для любопытных соседей. говорит с тоскливой такой полуулыбкой: о том, что под кожей у него зудит, о том, что боится изменений в их отношениях. боится, что именно он всё испортил.       метафорически протягивает салиму топор, джейсон знает: что бы салим ни решил с этим делать, он примет любой его выбор со смирением. потому что ему ничего так в жизни не дорого и важно, как салим.       салим же смотрит на джейсона на пороге и понимает, что простил его еще несколько недель назад. когда по утрам на кухне не хватало ворчащего на кофемашину колчека, а в ванной — его зубной щетки. когда в спальне не хватало заботливых рук, собирающих одежду в корзину для стирки, а в коридоре — звука захлопывающейся за ним двери, когда он выходил в магазин. салим еще несколько недель назад понял, что больше не слышит, как за колчеком раздраженно и зло после ссоры захлопнулась дверь.       салим смотрит на то, как джейсон дышит, как на груди его рвано приподнимается парная с его подвеска. смотрит, как на шее пульсирует артерия, выдавая колчека с головой. джейсон не сомневается, что салим видит его насквозь, такова его особенность: видеть и вытаскивать из джейсона то, что сам он предпочел бы никогда не видеть и зарыть в себе как можно глубже. туда, где его сердце борется за жизнь из последних сил.       потому что джейсону не хочется, чтобы салим изрезал себе руки и сердце в кровь о его острые как ножи шипы детских и взрослых травм. потому что джейсону не хочется, чтобы салим смотрел на него так, как смотрел в тот вечер. не заслужил он такого, как колчек. разваливающегося на части, ковыряющего ножом свои гниющие раны, того, кого однажды кто-то недолюбил. джейсон вырос, и эта обида, эта недотроганность, недоласканность выросла вместе с ним, и переполненное ими сердце джейсона так разозлилось, что весь мир стал не мил.       теперь он стоит перед своим миром, что ему милее своей никчемной жизни. стоит и одним взглядом просится внутрь, потому что ему больше некуда идти. у него, кроме салима, никого не осталось. ничего у колчека не осталось, кроме этих теплых, как огонь из камина, глаз. сердце его, уже и так всё израненное, казалось, только этого и ждало всю жизнь — пока его отнесут в тепло этих глаз в надежде, что хоть он сбережет его.       что вытащит из кошмаров ночных, когда джейсон кричит в голос, срывая его, молотя ногами комок из одеяла и сжимая простынь руками так сильно, что несколько рваных дыр не заставляют себя ждать. сердце его как эти простыни — с дырками, не заштопать, не прикрыть заплатками. только салим все равно пытается, прижимает к себе, не обращая внимания на оставляемые синяки от утихающей истерики. укутывает в свои объятия, окружает своей любовью, как в защитный купол, чтобы кошмары не могли к ним пробраться.       пытался. в прошедшем времени. джейсон опирается о дверной косяк, чтобы хоть чуточку себя заземлить. хочется, чтобы салим что-то сказал, чтобы только не молчал, пронзая внимательным взглядом. проходя навылет, такие, как салим, всегда проходят навылет, прямо через сердце. которое хочется вручить, завернутое в салфетки, что прилагались к заказанной пицце на тех вечеринках, на которых колчек жил последние несколько недель. хочется отдать, как монетку в море бросить, чтобы вернуться. протянуть эту мышцу без крови уже, вложить в теплые сухие руки, и пусть делает с ним, что хочет. может положить в свой пустой карман, забрать себе, как сувенир. повесить на цепочку на счастье, как талисман. джейсон будет не против.       может, хоть так оно ему поможет, чтобы он только не смотрел на джейсона таким мягким и разбитым взглядом. чтобы не смотрел, как артерия у колчека на шее пульсирует будто азбукой морзе, сердце выстукивает «найди на мне живое место». сердце у джейсона из груди норовит к салиму выпрыгнуть, джейсон сам хочет к салиму сделать хотя бы шаг, но не решается. боится, что на его один шаг вперед последуют два чужих шага назад. потому аккуратно достает руку из кармана, сжимая в ней веточку алоэ.       — нашел на подоконнике между этажами, — поясняет, слегка улыбаясь, смотрит на салима мягко. крутит растение в руках, хмыкает: — сам не знаю, зачем ее подобрал.       — подойди, пожалуйста, — впервые подает голос салим, потому он хриплый, как иракским песком присыпанный. у джейсона неожиданно ноги держать тело отказываются, трясутся, но сердце, такое покалеченное, всё в заплатках и бинтах, упрямо тянет его вперед.       джейсон подходит, вдыхая такой родной запах. слышит, как салим делает то же самое. закрывает глаза, что жжет огнём непрошенных, внезапно накативших слез. сбивается речь, буквы в его словах прыгают, меняясь местами или убегая прочь. проглатываются окончания, в спешке донести все еще раз. потому что джейсон знает — если не салим, то больше никто не сможет найти на нем живого места.       он просит прощения, в миллионный, наверное, раз. просит, в последний раз, закрыть глаза на протесты его сердца. но всё же увидеть только один — оно против того, чтобы быть без салима.       у салима руки теплые, заботливые, с новым ожогом на мизинце. джейсон не уверен, что сейчас ему позволено поцеловать этот шрам, как бы он ни хотел. осман забирает из рук джейсона веточку алоэ, почему не сердце, пожалуйста, забери и сердце тоже. вертит в пальцах, думает о чем-то про себя, джейсон смотрит в его глаза, ожидая в них свой приговор.       салим тянется к его нагрудному карману на куртке, кладет туда многострадальное растение, задумчиво приглаживая оттопырившуюся ткань.       и целует аккуратно. салим его простил, конечно, он простил. и джейсон, стоящий перед ним с трепещущими ресницами и отвечающий на поцелуй, говорит о том, что и самого салима простили за грубость слов из прошлого.       сердце джейсона, оказывается, и правда может быть живым целиком. оно салиму и правда на счастье, как талисман. оно действительно помогает, или это салим помогает ему. потому что знает о лечебных свойствах алоэ, прикладывая его к шрамам в душе у джейсона.       и к утру его сердце наполняется любовью. на десятки лет вперед. и несколько жизней в придачу.